Рецепт счастья от доктора Тины - Ирина Степановская

– Не обижайся, – сказала Надя и положила свою плоскую ладонь на его сжатый кулак. – Зачем мне тебе врать? Я ничего не хочу, кроме одного: поскорее достичь моей цели. А для этого мне нужно очень много сил, энергии и времени. Я не могу растрачивать себя на что-нибудь еще. Я и так боюсь, что не успею. Что, когда я приду к тому, что мне нужно – к частной практике, к большому дому с садом на берегу океана, к спортивной машине и независимости, – уже может быть поздно. Слишком этот путь долгий, и как много на него нужно сил. Ты ведь знаешь, я стараюсь не для себя.

– Знаю, – сказал Ашот. – Но прошло уже пять лет, как ты здесь. Неужели ты все еще его любишь?

– Что значит пять лет? Я буду любить его всю мою жизнь.

Сидеть за стойкой дальше было бессмысленно, Надя поехала к себе в городок, Ашот на автобусе вернулся к Сусанне. Квартирка у Нади была из рук вон плохая. Какая-то фанерная конура без кухни, без ванной комнаты, а для душа – дырка в полу за плохо натянутой полиэтиленовой занавеской. В комнате из мебели была только старая кровать, а вся Надина утварь и скудная одежда лежали в картонных коробках. В коробках же были собраны книги. Учебники – в огромной коробке из-под макарон, фармацевтические справочники – из-под кофе, а самая маленькая коробка – из-под сапог – предназначалась для стихов. Стихи Надя читала по-русски.

У Нади было три занятия в этой жизни. Если она не работала и не спала, она занималась и сдавала экзамены. Боже, сколько она уже сдала их! Теперь ей надо было отработать два года в этом больничном ангаре, и она могла бы рассылать резюме в другие, более приличные больницы. Частная практика была еще так далеко, что даже не маячила на горизонте. Если бы Ашот хотел быть врачом здесь, в Америке, ему предстояло бы пройти то же самое.

Он прекрасно помнил, как он увидел ее в первый раз. Она работала в терапевтическом отсеке. Смотрела больного – чернокожего человека с синими губами; на фоне черной кожи синий цвет губ выглядел еще более жутко, чем у белых. Надя крикнула, чтобы ей подвезли доплер – она хотела убедиться, что у больного нет порока сердца, и Ашот, устроившийся тогда в ангар санитаром и работающий всего второй день, как раз и подкатил к ней нужный ей аппарат на тележке.

– Thanks, – рассеянно сказала она, думая о больном, и не сразу поняла, как неожиданно прозвучал ответ.

– Да ничего, пожалуйста, – сказал Ашот, как будто это разумелось само собой в американской прерии. Она, сообразив, подняла на него тревожные глаза.

– Вы русский? – спросила она, и в ее голосе он услышал и удивление, и радость узнавания.

– Нет, армянин, – ответил Ашот и широко улыбнулся в ответ.

– Это все равно, – сказала она и покраснела, сообразив, что могла его обидеть.

– Вы правы. Теперь и я думаю, что это все равно. – Ашот продолжал улыбаться, и она, успокоившись, что он не сердится на ее необдуманное замечание, стала быстро подсоединять к больному проводки. Когда исследование было закончено и Ашот изготовился увезти аппарат, она, посмотрев на него внимательно, сказала:

– А вам кто-нибудь говорил, что вы немного похожи на Пушкина?

– Здесь, в Америке, от вас я это слышу впервые. А в Москве мне говорили об этом на каждом шагу.

Она улыбнулась:

– Так вы из Москвы? И… – он уловил секундную заминку, – …и тоже врач?

– Как ни поразительно, но это факт! – принял гордую позу Ашот. – Два русских врача встретились в одной американской дыре. Давайте, как будет затишье, попьем вместе кофе?

Она сразу же согласилась. И хоть затишье пришло не скоро, зато Надя, не чинясь, как-то сразу и рассказала Ашоту, какой тернистый, но в то же время довольно обыкновенный путь привел ее в этот больничный ангар.

Она родилась и почти всю жизнь свою прожила в Петербурге. Причем она как-то очень естественно и не обидно заметила, что тогда других городов для нее просто не существовало, хотя родители и возили ее путешествовать, чтобы она могла посмотреть и оценить другие места. От бабушки у нее осталась небольшая квартирка на набережной Обводного канала, и Надя опять как-то очень просто заметила, что вид этих довольно грязных вод из узкого питерского окна и узорчатой решетки над гранитом набережной был в ее жизни самым прекрасным видом. Вот в эту квартирку она и привела своего юного и очень красивого мужа. Обаятельного и рассеянного, самовлюбленного, насмешливого и снисходительного к ней и к ее профессии. Он был актером. Только начинал. Казался ей только вышедшим из Балаганчика – так мягки были его кудри, когда все вокруг стриглись чуть не наголо, так изысканны были его манжеты с запонками, которые, кроме него, никто не носил уже лет шестьдесят. Он декламировал, пел, играл, а она его любила и им восхищалась. Она не понимала, за что ей такое счастье? Сама она с успехом окончила клиническую ординатуру, но не заняла предлагаемого ей места в клинике, сулившего и диссертацию, и престижных больных, потому что не могла дежурить в клинике ночами – ей надо было встречать из театра своего мужа, кормить его ужином, слушать об его успехах. Кроме того, она не давала ему напиваться. Если она не успевала во время уложить его спать после спектакля, он мог исчезнуть и появиться только через несколько дней. Что уж говорить о премьерах! Правда, в его жизни премьера была только одна, но после нее он заявил, что должен непременно ехать в Америку завоевывать мир. Разве она могла его отпустить одного? Сердце ее замирало, даже только когда она просто видела его, а уж если она могла прикоснуться к его мягким волосам и гладить их тихо-тихо, чтобы не разбудить, когда он спал, она была просто на вершине счастья. Во сне ее муж-мальчик был прекрасен, как ангел. Она решилась уехать с ним.

У него в Америке обнаружились родственники. Квартиру на Обводном канале пришлось продать. Ведь надо было на что-то ехать и на что-то жить.

– Я буду знаменит, вот увидишь! – Это было самое сладкое время. Он допускал ее в свои мечты и даже разрешал вносить в них небольшие коррективы. Но через некоторое время выяснилось, что его английский вовсе не хорош в противовес тому, что утверждали его питерские преподаватели, которым, кстати, перепали довольно значительные суммы от стоимости квартиры, и что родственники, которые сделали им приглашение в Америку, думают, что уже только этим они сделали очень доброе дело и никак не предполагали, что гости из России задержатся в их небольшой квартирке на несколько месяцев и, кроме того, будут по русской привычке бодрствовать до утра, а когда всем надо идти на работу, расползаться по постелям. Тогда же оказалось, что рынок актеров в Америке гораздо более наполнен, чем в России, и каждый второй официант в любом более-менее крупном городе Восточного или Западного побережья – или бывший, или начинающий актер. И Надин ангел стал исчезать неизвестно куда. Сначала на несколько дней, а потом и недель, оставляя ее одну отвечать на неприятные вопросы все-таки беспокоящихся родственников. Когда же измученная таким положением и собственным бездействием Надя решила остаток денег разделить между ними поровну и получить вначале какую-нибудь околомедицинскую профессию (тот самый путь, по которому пошел и Ашот, наиболее приемлемый для русского эмигранта), она услышала, к ее удивлению, град оскорбительных насмешек.