Как стать писателем… в наше время - Юрий Никитин

Только в действии раскрывается образ. Только в действии, ты же знаешь это, придурок, ну так вот и делай это действо. Несмотря на то что придурковатый эстет скажет, что действо – плохо, это для боевиков, а не для культурного человека. Тогда его по голове Шекспиром, Шекспиром… Это звучит скучно, академично, попробуем иначе: только динамичный персонаж, с которым что-то да происходит, который вынужденно меняется, – нам, читателям, интересен. И другим – тоже.

Так убиваем сразу трех зайцев: читатель покупает, издатель издает и платит, а вы попутно так, походя, выполняете одно из важнейших правил литературы, и, таким образом, вас по праву называют писателем, а не просто зарабатывающим на писании книжек.

Очень важно: эстетическое должно быть динамичным!

Еще одно важнейшее правило…

Ах да, не стоит забывать еще одно из важнейших правил профессионала, о котором забывают даже крутейшие профи, а начинающие так и не знают вовсе. Спорадическое в жизни – постоянное в литературе.

Или, говоря обыденным языком, жизнь наша заполнена хождением в булочную, на службу, всяческой рутиной и даже бабами, которых не запоминаешь. В морду дадут всего раз-другой, женитьба еще пару раз, черт бы ее побрал… еще как-то чуть под машину не попал… вот и все наши яркие события за долгую, очень долгую жизнь.

Да, это и вся жизнь. А вот для литературы нужно отобрать как раз эти моменты: когда в морду, женитьбу, под машину или еще что-то яркое, необычное. Не потому, что читателю надо кровавую сцену, хотя этим Шекспир не пренебрегал, еще как не пренебрегал, а именно в мордобое видно, кто есть кто, как в экстремальной ситуации. В булочную мы все ходим одинаково, как и на службу, но по-разному поступаем, когда в темном переулке нам встречаются пьяные мордовороты.

Вывод: литература – более точное изображение жизни, чем сама жизнь. К сожалению, сослаться не на кого, сам придумал, но раз уж придумал, то надо вперед, к рекордам!

Для запоминания

1. Эстетическое должно быть динамичным.

2. Спорадическое в жизни – постоянное в литературе.

Искусство и… подделки под искусство

Не все еще знают, что в литературе, как и в любом виде искусства, существует разделение на искусство и на подделки под искусство, хотя это должно быть очевидно. К примеру, любовь – искусство, а вот секс – подделка.

Понятно, подделки строгать легче и проще, особого мастерства не требуется, а нетребовательных читателей всегда больше. Мы сами, если на то пошло, вышли из нетребовательных, ибо в раннем детстве глотаешь все, как утка, потом – как акула, и только с возрастом или воспитанием начинаешь отличать белое от черного.

Но отличать – одно, а хавать – другое. Все мы, вот такие свиньи, подделки хаваем охотнее, чем что-то подлинное. Одно лишь утешение, хоть и поганенькое, что таких большинство. В этом большинстве наряду с пьяненькими слесарями и те, кто прекрасно отличают любовь от проституции, но все же регулярно заглядывают в бордель.

Не хочу сказать, что подделка под искусство – это такое уж зло. Чаще всего эти подделки от неумения, от размытости ориентиров, от желания поскорее вызвать у читателя или зрителя ответную волнительность. К примеру, как только человек получает в руки фотоаппарат или телекамеру, он тут же начинает снимать свою собачку, кошечку и всяких там и тут крохотных детишек. Ибо нет человека, который не умилился бы при виде этих братьев меньших, дети в том же ряду… но все же профессионал избегает этих непрофессиональных приемов.

Казалось бы, нет ничего проще: посади ребенка в хвост самолета, что вот-вот отвалится, я о хвосте самолета, и переживание зрителей обеспечено на обе серии! Но тот фильм (прим. автора: это я писал, когда фильм «Экипаж» только-только вышел на экраны, имел бешеный успех у домохозяек, а все мы немножко домохозяйки), так вот тот фильм делали в расчете на слюни и слезы очень даже средненьких… это из вежливости, все мы понимаем, что когда говорят о средних, это эвфемизм для обозначения недоразвитых. Уважения зрителей и читателей такими приемами не заработаешь. Хотя кассовый успех, увы, от классности не зависит. Рубль высоколобого и грузчика одинаков, а грузчиков побольше, они уже и банкиры, и депутаты, и члены правительства.

Потому надо хотя бы в начале пути стараться избегать подделок. Беречь честь смолоду, а там, поди, удастся ввести в привычку беречь всегда. Так же, как в детективе, где есть, скажем, запреты на использование близнецов, немотивированного убийства сумасшедшим или упавшим предметом с крыши, так и в литературе вообще есть негласные запреты на секс, умильных детишек и всяких кошечек, попавших в беду.

Конечно, полностью исключить их из литературы невозможно, да и заподозрят в каких-то комплексах, время такое подозрительное, но пользоваться надо дозированно. У меня, кстати, есть и один-два ребенка, две-три «кошечко-собаки», три-четыре эротичные сцены, но это на сорок или пятьдесят, уже и не помню, книг! А в нелитературе этого добра целое море, все лотки завалены этой жвачкой!

Берегите честь смолоду. Ну, если уж не получится жить честно, тогда уж… но не раньше, не раньше!

Еще один из вредных мифов, который будет вам портить жизнь…

Выше я писал, что работать надо много. То есть писать много. Но это «много» можно понимать по-разному. Можно сказать, что много пишут только слабые писатели. А сильные выдадут сразу «Войну и мир» – этого для бессмертия хватит. Вот еще одна крамольная истина, которую никто даже не может представить: для того, чтобы писать хорошо – надо писать много.

Еще со времен советской власти, что регламентировала все, утвердилось правило: писатель должен выдавать не больше одной книги в три года. Да, я это говорил, знаю. Было такое постановление, так и жили. Исключение делалось только для лауреатов Сталинских, позже названных Государственными, и Ленинских премий.

Услужливыми интелями, наша интеллигенция, вообще, самая лакейская на земном шаре, хотя себя называет вечно оппозиционной, было подобрано обоснование, что, мол, надо тщательно обрабатывать язык, форму, работать над произведением, переписывать по много раз, как это делали великие Толстой, Достоевский, Пушкин…

Да и в самом деле – разве не достаточно одной лишь «Войны и мира», чтобы обессмертить имя? Или «Евгения Онегина»? Остальное можно бы и не писать вроде.

Но при таком писании на гонорары не проживешь, так что советские писатели подрабатывали подлейшими выступлениями. Толстого, переписывающего свои романы по двадцать раз, и прочих великих привлекают, чтобы прикрыться их авторитетами. В этом случае спорить не принято, народ у нас такой, но все же стоит напомнить, что у Толстого вышло 90 томов немыслимой толщины, каждым можно слона прихлопнуть, как муху. У Достоевского тоже солидное собрание сочинений, не могу сказать, сколько томов, у меня только избранное. Даже у Пушкина, погибшего в 37 лет, собрание насчитывает много томов…

А если учесть, что не по клаве стучали, а гусиным пером по бумаге, макая в чернильницу, это был адский труд и великие муки, я застал еще время, когда пером по бумаге писал, помню, кошмар! А сколько бы тех томов было, если бы наши великие писали по книге раз в три года?

Дело в том, что писательство, как и любое ремесло, оттачивается только в процессе работы. Я часто сравнивал это со спортом не только потому, что сам провел много часов, накачивая мускулатуру или пытаясь пробежать на долю секунды быстрее, а потому, что аналогия со спортом очевидна. Нельзя нарастить мастерство, лежа на диване. Надо работать по много часов. Работать до пота.

Да, возразит тот же образованник, которого у нас почему-то считают интеллигентом, вот и работай, переписывай одно и то же, оттачивай язык, шлифуй фразы, выгранивай метафоры! Он прав, но только наполовину. Оттачивать себя в языке – это совершенствовать язык и остановиться в развитии новых тем, идей, сюжетов. Всяк пишущий знает, что именно в процессе написания приходят десятки новых идей, сюжетов, поворотов. Именно тогда нестерпимо хочется эту бросить как устаревшую и ухватиться за новые, более яркие!

Если остановиться и очень долго оттачивать первую вещь, то до более ярких вещей может просто не дойти очередь. Не дожить, говоря проще. Я не думаю, что «Севастопольские рассказы», которые принесли Льву Толстому известность, сделали бы его признанным гением, как бы великолепно ни отточил стиль, язык, образы!

Для того, чтобы писать хорошо, надо писать много.

Универсальный закон качества

Итак, писатель должен писать много. Сколько? У каждого своя мера грузоподъемности, как и чувство того, когда вещь считать законченной и сдавать в печать. Но он должен переходить от вещи к вещи, ибо только в этом залог его роста.

Правда, если слишком быстро переходить, вещи останутся сырыми, неотшлифованными, а то и вовсе незаконченными. В конце концов, вызовут справедливое разочарование. Нужна золотая середина между бесконечным оттачиванием стиля – любую вещь можно совершенствовать еще и еще – и желанием поскорее реализовать на бумаге новые вспыхнувшие в мозгу ослепительные, просто ослепляющие темы, идеи, образы!