Легионер. Книга первая - Вячеслав Александрович Каликинский

10–15 копеек в неделю – в основном на свечи при посещении храма. Но если арестованный этого отделения ведет себя тихо и достойно, не допускает нарушений, то на имение наличных денег у нас закрывают глаза…

– Ежели угодно, ваш-бродь, могу завтра же отправить телеграфную депешу вашим родным или близким друзьям с приглашением на свидание, – заговорил второй. – Разживетесь у родни деньжонками – и заплатите мне за хлопоты, сколько вашей милости будет угодно-с.

– Хорошо, спасибо, но…, – Ландсберг с силой потер руками лицо и поднял на тюремщиков покрасневшие глаза. – Господа, только не сейчас! Я буквально падаю с ног! Позвольте мне лечь, укажите мое место, прошу вас!

Один из приставников кивнул и вышел. Второй указал Ландсбергу на скамью у стены.

– Присаживайтесь, ваша милость. Сейчас вам укажут камеру, и пойдете отдыхать. Надеюсь на ваше благоразумие, ваша милость! Мы благородным арестантам стараемся не досаждать, ежели и они с пониманием-с…

– Пожалуйте за мной, ваша милость! – всунулся в дверь второй приставник. – Камера нумер восемнадцать – ваша-с.

Едва переставляя ноги, Ландсберг зашел в отведенную ему камеру, окинул безразличным взглядом стол и два табурета под окном с решеткою, две железных кровати друг напротив друга у стены. В углу у двери – большая лохань на полу и кувшин на полке. Карл несколько секунд постоял, выбирая койку, потом махнул рукой и повалился на левую. Накрылся грубой рогожей, заменяющей здесь и одеяло, и простыню – и провалился в небытие.

* * *

…Санки летели по лесу, по темному тоннелю, точно сотворенному природой из нависших над дорогой мохнатых елей.

– Быстрей! Да быстрей же! – задыхаясь от радостного смеха и морозного ветерка, кричала молодая женщина.

Он шевелил вожжами, бодрил жеребца разбойничьим посвистом и удалыми возгласами. Жеребец скашивал назад узкие воронки ушей и все прибавлял и прибавлял ходу. И сильно свистел ветер в ушах, звонко хохотала Мария, закутанная до самых глаз в медвежью полость.

А потом они стояли на сказочной красоты зимней поляне, и от пронзительной лесной тишины звенело в ушах. И дыхание их смешивалось, и он чувствовал, несмотря на мороз, сладкую свежесть ее щек. Он мог бы стоять так вечно – но Мария вырвалась, отбежала по глубокому снегу в сторону, к одинокой молодой елочке и наклонилась, рассматривая что-то под нижними ветками.

– Ой, смотрите-ка, Карл, что это?

Он подбежал и наклонился – а она, внезапно отскочив, тряхнула елку. Целый сугроб снега с колючих ветвей обрушился на Ландсберга под звонкий хохот Марии.

– Ах вы, шалунья! – нарочито хмуря брови, он бросился догонять ее.

Через несколько шагов, оступившись в глубоком снегу, она упала – и он упал на снег рядом. Нашел ее горячую ладошку, выскользнувшую из собольей муфточки.

– Мария… Моя Мария…

* * *

– Ваша… Мария далеко, – как эхо прозвучал шепот, внезапно перешедший почему-то в мужской баритон. – Ваше благородие, вставать пора! Колокол уже звонил!

Ландсберг открыл глаза и заморгал, увидел склонившееся над ним незнакомое доброе лицо в конопушках.

Боже, это был только сон… Сон, который приснился ему в первую ночь в неволе Литовского замка.

Ландсберг рывком сел, сбросил ноги на пол и внимательно рассмотрел разбудившего его человека. Невысокого роста, с белесыми волосами, потешно торчащими во все стороны.

– Вставайте, господин хороший, – тревожно повторил человек. – Тут не любят, когда по колоколу не встают!

– Ах да! – Ландсберг встал, с отвращением сунул ноги в грубую обувку-коты. – И что же теперь надо делать?

– А ничего, ваш-бродь! В коридор выйдите и возле двери станьте. Сочтут вас господа тюремщики, молитва начнется. А потом идите себе с Богом обратно… А я пока приберусь туточки.

Ландсберг вышел через распахнутую дверь в коридор, наполненный негромким гомоном голосов. Оглянулся по сторонам – везде у распахнутых дверей по одному-двое стояли люди в таких же серых, как у него, рубахах и штанах. Ближайшая пара, завидев Ландсберга, замолчала, и люди принялись молча разглядывать новенького. Один из них слегка поклонился, Ландсберг машинально ответил на поклон.

Из глубины коридора вдоль дверей медленно шли четверо приставников в черных тюремных мундирах. Вчерашняя смена сдает арестантов новой, догадался Ландсберг, заметив, как один из тюремщиков что-то отмечает карандашом на доске.

Дойдя до Ландсберга, новый приставник вопросительно посмотрел на него. Карл молчал – не зная, что нужно делать, говорить – да и надо ли вообще? Приставник начал хмуриться.

– Это новенький, – просунулся к его уху один из вчерашних тюремщиков. – Привезли поздно вечером, порядков еще не знает, – и громко, обращаясь уже к арестанту, добавил: – При обращении чина тюремной администрации к арестанту тому надлежит громко назвать свое имя, происхождение и предъявленное обвинение. Либо, в случае осуждения, статью Уложения о наказаниях.

– Фон Ландсберг, дворянин, – выдавил из себя Ландсберг. – Обвиняюсь в убийстве.

– Почему на арестованном домашнее белье?

– Доктор разрешил его благородию.

– Белье снять и немедленно сдать на склад. Господин доктор пусть распоряжается у себя в лазарете!

Приставник что-то черкнул на доске и двинулся по коридору дальше. Сочтя всех арестантов, он развернулся и пошел к служебному помещению. Двое из вчерашней смены, поравнявшись с Ландсбергом, скорчили одинаковые гримасы, словно говоря: мы, мол, тут ни при чем!

Кто-то в дальнем конце коридора хорошо поставленным голосом начал читать православную молитву. Арестанты, не слишком складно, вторили или просто шевелили губами. Ландсберг снова почувствовал себя белой вороной: он был лютеранского вероисповедания.

Молитва закончилась, и большая часть арестантов исчезла за дверьми своих камер. Несколько человек продолжали стоять, и Ландсберга осенило: это те, кто работает в мастерских. Приставников не было видно, и он, помедлив, побрел в свою камеру.

Пока Ландсберг был на пересчете, проворный мужичок с белыми вихрами взбрызнул из кувшина пол и шаркал по нему веником. Заметив, что Карл направляется к кровати, мужичок предупредительно выпрямился и покашлял:

– Гм! Господин офицер, дозвольте сказать, что приставники не одобряют дневное пребывание на кроватях. Не все, правда – но сегодняшние, – мужичок пугливо оглянулся на дверь, – сегодняшние сущие псы! Вы уж, ваш-бродь, на тубалеточку пока присядьте, ага…

Ландсберг послушно сел на табурет, с вялым интересом поглядывая на мужичка.

– Как же тебя зовут, братец? Кто такой, откуда взялся?

– Мы из поварского отделения, – широко улыбнулся мужичок. – То есть там и повара, и прислуга за все обитает-с. А зовут меня Василием. Печонкины мы, то есть.

– Василий? Вася, значит… Кто ж тебя позвал, Вася-Василий? У меня ведь денег нету – за уборку платить. Все отобрали.

Мужичок замахал руками.

– Бож-же упаси! Рази я спрашиваю? Кликнули вчера вечером охотника у барина нового убирать, я и вызвался. Все лучше, чем в камере день-деньской сидеть – нас-то, простых, так-то вот не выпускают.