И я там был..., Катамаран «Беглец» - Наталия Новаш

В просвете ближайших кустов показались плоты. Я не стал дожидаться, пока они подплывут, и поспешил укрыться в дупле.

Козы испуганно метнулись от берега и, звеня колокольчиками, устремились мимо меня через вытоптанную полянку к недалекому лесу. Лишь одна продолжала обгладывать ивовый куст у воды.

Плотов было множество… Нескончаемой вереницей тянулись они друг за другом.

Проплыли первые десять плотов, сбитые из особенно толстых бревен, — с раскинутыми шатрами, пушками и металлическими сооружениями непонятного назначения. Потом замелькали более легкие, но вместительные, где кишмя кишели какие-то маленькие уродливые существа.

Злобные по виду карлики величиной с годовалого ребенка занимались кто чем: раздували горны и поддерживали огонь в больших черных жаровнях; либо просто лежали вповалку; либо сидели, свесивши ноги в воду, на самой кромке плотов… У многих даже не было ног и рук — корявые перепончатые лягушачьи лапы с тремя, четырьмя или вовсе шестью отростками вместо пальцев. Некоторые напоминали рыб — с плоскими головами и чешуей на туловище. А у других были рачьи тупые клешни и панцирь на спине…

Те, что казались уменьшенной и омерзительной копией человека, обладали необычайной силой. Один какой-то урод ломал на моих глазах выкорчеванное дерево, ствол которого был толще его самого, и лихо бросал поленья в металлическую жаровню. На другом плоту, где к пушке был прикован крылатый ящер величиной с волка, стоял карлик и с размаху рубил на куски человеческий труп. Мерзкий дракон — истинное исчадие ада! — нетерпеливо гремел золотой цепью и с жадностью набрасывался на мертвечину.

Наконец показался над ивами особенно густой столб дыма. Появился плот с загадочным сооружением — огромным ячеистым полупрозрачным яйцом розового цвета. Яйцо было поставлено на торец, а из верхнего его конца, точно срезанного ножом, вырывались дым и яркое пламя.

Казалось, светящиеся стенки сосуда были сделаны из одного драгоценного камня, ограненного и отшлифованного так искусно, что все устройство напоминало шишку со сглаженными многочисленными гранями. Уродцы сновали у основания, словно крысы.

И пока мелькали мимо меня все новые и новые плоты с одинаковыми яйцеобразными сооружениями, я сидел в дупле, охваченный первобытным страхом. Ощущение неописуемой потусторонней жути и чего-то, неощутимо чуждого человеку, сковало неподвижностью мои члены. Что странного было в розовых дымящих яйцах? Только то, что разум мой отказывался это понимать.

И тут я вздрогнул: на подплывшем плоту — третьем с конца — торчали обыкновенные пушки, точно такие же, что стояли у стен нашего монастыря.

Предпоследний был завален высохшим камышом. Только три карлика с заряженными луками сидели у подножия возвышавшегося, точно стог сена, темно-коричневого яйца, совершенно целого и напоминавшего огромный кокосовый орех. Всадник на лошади был бы высотой куда меньше коричневого яйца.

Заключал вереницу плот с оружием, мне совершенно не знакомым. Впрочем, я не сведущ в военном деле…

Вереница дымов, уже переместившаяся далеко на север, повернула влево и плыла теперь на юго-запад, снова приближаясь ко мне.

Я знал, что еще ниже по течению река делает новый изгиб и течет на запад — к замку герцога, через скалистые пустоши. Туда, где я видел ночью зловещее алое зарево, где вторую неделю, как говорили, горели костры под стенами осажденной крепости, в которой сам герцог медленно умирал от ран, ожидая целебных мазей. Именно туда и лежал мой путь.

Я встал на ноги, раздосадованный и недовольный собственным бездействием. Слухи были верны. Несметная вражья рать стекалась под стены крепости. Чуждая человеку непобедимая сила.

Я в раздражении пнул бесхозную валявшуюся рядом суму. Та отлетела шага на три, вещи высыпались на траву. Не задумываясь я наклонился, подобрал перья, сложил в мешочек раскатившиеся чернильные орешки и забросил суму назад в дупло, совершенно не отдавая себе отчета, зачем спасаю сейчас от дождя и непогоды чье-то имущество.

Мир шел к своему концу. Очень скоро он будет принадлежать другим — и человеку не найдется места на земле…

Тем не менее убедившись, что плоты уплыли достаточно далеко, я зашагал к развалинам. Мне нужно было выполнить свой долг, а для этого — отыскать бревно или какую-нибудь доску, чтобы переправиться через реку.

Конечно, чтобы скорее добраться до крепости, мне следовало еще вчера перед ночлегом сразу повернуть на юго-запад в том месте, где делает изгиб река, и по берегу следовать до второго поворота, а там уже, в виду крепостных стен как-нибудь наладить переправу. Но я опасался, если буду двигаться по пустынной каменистой равнине, вновь повстречаться с кем-либо из великанов — насколько я был наслышан, в этой местности они попадались довольно-таки часто… Поэтому во всех отношениях надежней был путь по противоположному лесистому, пускай и сильно всхолмленному берегу.

Мне опять не давала покоя мысль, что мешок за моей спиной слишком тяжел. Воистину человеческий разум загадочен и непостижим: даже сейчас, в минуту, когда людская история, быть может, близится к завершению, он, как любознательный ученик, продолжает решать логические загадки. Несмотря на подстерегавшие меня смертельные опасности, я весь путь не мог избавиться от странной мысли, не имевшей, ну, казалось бы, никакого решительно значения: зачем настоятель монастыря помимо целебных мазей так нагрузил меня снадобьями, вовсе не применяющимися при антоновом огне, а предназначенными для приема внутрь при черной немочи и лихорадке? Зачем секретное письмо герцогскому лекарю, которое не должно попасть ни в чьи руки?

Тихий блеющий звук донесся словно из-под земли. Я стоял у самых развалин, а передо мною в каменной кладке обнажившегося фундамента была с трудом различимая дверь.

Дверь отворялась внутрь подземелья и была чуть приоткрыта. Чей-то глаз следил за мной через щель.

Так прошло несколько долгих мгновений, и раздался скрип. На меня смотрела перемазанная сажей деревенская девка. В глуповатом лице ее не было, однако, испуга. Волосы ее были опалены пожаром, рубашка обгорела. На плечи она накинула несколько рваных мешков.

Я увидел, что она вся дрожит от холода и готова броситься ко мне, как к спасителю.

— Святой отец, помогите… — прошептала она трясущимися губами, одну руку протягивая ко мне, а другой прижимая к себе новорожденного козленка.

У козленка было две головы. Одна из них глядела на меня сморщенным личиком человеческого младенца.

Я в ужасе отшатнулся, но тотчас взял себя в руки и осенил крестным знамением несчастную.

Бесовское наваждение не пропало. Девица бухнулась мне в ноги, по-прежнему прижимая уродца и умоляя меня о чем-то совершенно невразумительно.

Наконец я понял, что речь шла о козах, которых я встретил на берегу. Девица умоляла загнать их в погреб, где она пряталась вместе с козой, тоже уцелевшей после пожара.

Чтобы успокоить несчастную и получить от нее хоть какие-то, необходимые мне сведения насчет переправы, я отправился искать коз.

По дороге я вспомнил: в дупле, в сумке осталась лежать свернутая монашеская мантия. Вполне довольно, чтобы приодеть и обогреть девицу, решил я и свернул к дубу.

Вся сума оказалась нетяжелой, и тогда я вдруг подумал, что, пожалуй, ни ее, ни книги не стоит оставлять на произвол судьбы. Тексты под деревянными, обтянутыми кожей переплетами, конечно, нечестивые и грех честному христианину даже заглядывать в них, да ведь все же — книги!.. Долгие годы общения с ними в монастырской библиотеке приучили меня к бережному — больше того, благоговейному! — отношению к этим удивительным творениям ума и рук человеческих. И то минутное отвращение, которое посетило меня в первый раз, теперь уже улетучилось. Книги есть книги, повторил я себе, и вовсе никчемными они не бывают, ибо всегда они — для человека, так или иначе…

С неловкой ношей мне все-таки удалось поймать двух коз. Кое-как обмотав рога концами веревки, я потащил за собой упирающихся животных.

Увидев меня, хозяйка ничуть не успокоилась, но, напротив, еще больше взялась волноваться о судьбе третьей козы и, упав на колени, стала снова упрашивать меня идти на новые поиски.

Только теперь я рассмотрел очертания ее тела под бесформенным грубым рубищем и с тревогой понял, что она должна совсем скоро родить.

Чтобы не волновать бедную женщину, я решил исполнить и эту ее просьбу, однако затем тотчас покинуть пепелище, вверив несчастную ее судьбе, ибо не мог позволить себе ни малейшей задержки, ежели бы такая возникла, требуя моего присутствия.

При этом я добавил, что следую из монастыря со срочным известием в осажденную крепость, где умирающий от ран герцог дожидается моей помощи, а потому мне необходима лодка для переправы.