Пасодобль — танец парный - Ирина Кисельгоф

Коррида — консервативное искусство, «божественная» геометрия установленных приемов с привычным оружием: пикой, бандерильей, шпагой. Мастерство матадора проверяется выполнением фигур, хорошо знакомых публике. На арене непредсказуем только один персонаж — бык. Его сила и ярость предрешают исход «трагического балета». Каков он будет для матадора, не знает никто. Смерть, тяжелые увечья или удача. Наверное, поэтому испытания в двух первых терциях называют «удача». Зрители раскупают билеты даже на малоизвестные квадрильи[14], даже на трибуны «Sol»[15], несмотря на палящее солнце. Бык погибает почти всегда, потому смерть матадора — неслыханное везение для публики. Особый деликатес. Каждый из зрителей боится, надеется и страстно ждет. Вдруг сегодня?

Мой муж оказался способен на подлость. Использовал оружие, о котором не знала я. Не подозревала. Не применяла. Лгал нашей дочери. Извращал правду. Так, наверное, было всегда. Я узнала, случайно услышав. Мне следовало давно догадаться: я проигрывала во всем. Не умела. Не получалось. Не выходило. Я не научилась хитрить. Моя жизнь сложилась иначе. Раньше мне не нужно было скрывать свои мысли, подстраиваться, рассчитывать, трансформироваться. Я была прямолинейна, как мой отец. Я была вспыльчива, как мой отец. Я была упряма, как мой отец. Но он умел нравиться людям, я разучилась.

Я считала Нину Федоровну старой ведьмой, ворующей чужих детей. За это я ненавидела и винила ее. Теперь я поняла, дело только в моем муже. Он крал у меня ребенка. Подло, низко, гнусно. Почему я не хотела об этом думать? Почему ничего не сделала? Ничего! Потому что появился чужой человек, которого легче ненавидеть? На что я надеялась? Что все станет по-прежнему? Счастье на троих? Дура! Безмозглая дура!

Мать моего мужа любила его и его отца. За это ее нужно было примерно наказать. Стереть из памяти. История повторилась в точности. Со мной. Потому ее череп был рассечен, мой пробит. Мне рассказал это Рерих. Нас сложили тесной безымянной кучкой в заброшенной подземной мечети. Зарыли, захоронили, забыли. И мы стали похожи как две капли воды. А под нами, над нами, вокруг нас лежат монеты со стертыми, безликими монетными чеканами. Безжизненные, как мы. Но они дороже нас. Бесценны, желанны, несравненны. Победили вещи, люди ушли безвестно. Меня мой милый друг повел дорогой ложной, и я себя потеряла. Закрыла глаза своими руками. Ничего не заметила. Сама хотела. За это меня вычеркнули из жизни при жизни.

Я осталась. На что я еще надеялась? Не знаю… Ничего не знаю…

Меня выживала с работы Семина. Мой начальник. Выживала старательно и методично. С холодной злобой и ледяным остервенением. Заручившись поддержкой Челищева. Это нетрудно было понять. Раньше она меня еле терпела, но держалась. Тон нейтральный, обращение отстраненное, выражение лица отсутствующее. Кто будет терпеть пятую колонну? Только неумный руководитель. Таких на земле не водится. Сейчас Семина получила карт-бланш, чем и воспользовалась на все сто. Это было просто. Сначала она уменьшила число поручений и сузила круг моей деятельности. Раньше мне не хватало минут, теперь свободного времени стало хоть отбавляй. Я быстро выполняла задание и потом изнывала от скуки, развлекаясь пасьянсами. Семина стала проверять мою работу, включая письма. Она исправляла написанные мной тексты, просто переставляя слова и предложения. Я переделывала десятки раз, принося очередной вариант со скорбным, но почтительным лицом. Меня предупредила Мокрицкая. За обедом.

— Она тебя раскусила, — жуя, сказала Мокрицкая. — Ты легко взрываешься, ее это развлекает.

Судя по выражению лица Мокрицкой, ее это тоже развлекало. Я решила показать им фигу. Скорбное, но почтительное лицо. Кушайте на здоровье!

Я приехала домой в девять вечера и поняла, что запорола свою часть работы. Ввела не те данные. Мне было не до службы, меня измотала личная жизнь. Я думала об этом все время. В конторе, на улице, дома. Приехала, поняла и похолодела. Работа была моим единственным якорем. А пинок от Семиной мог быть уже завтра. И позвонила в отдел. Там еще должен был остаться Леня.

— Лень, привези мне базу на флешке, — попросила я. — Надо переделать.

— Ночью будешь пахать?

— Да.

Леня привез мне базу данных и мои черновики.

— Спасибо.

Я не знала, как его благодарить.

— Есть будешь? — спросила я. — У нас голубцы.

— Буду.

Я поставила перед ним тарелку, на кухню вошла Маришка. Застыла у окна, набычившись.

— Привет! — улыбнулся Леня. — Тебя как зовут?

— Эти голубцы готовил мой папа. Для меня! — крикнула она.

Ленина вилка застыла в воздухе.

— Мариша. Пожалуйста. Это наш гость.

— Мы его не звали!

— Я его позвала.

— Это не твоя еда!

— Как не моя? — Я потерялась и покраснела.

Меня скрутил стыд. Невозможный, позорный, нестерпимый.

— Я пойду? — Леня положил вилку на стол Я кивнула, не поднимая головы.

— Прости, — прощаясь, сказала я.

— Да ладно. — Он надел ботинки. — Плюнь Лучше поспи. На тебе лица нет.

Я молча закрыла за ним дверь. Моя дочь была в кабинете своего отца. Я слышала ее голос. Каждое слово. Отчетливо и ясно.

— Я не хочу, чтобы она и чужие дядьки ели нашу с тобой еду! Пусть сама себе готовит!

Моя дочь повзрослела и стала жестче. Мне казалось, она причиняет мне боль намеренно. Она обнимала Нину Федоровну на прощание так долго, так крепко, что это становилось непереносимым. Я ждала и смотрела, как моя дочь любит чужого человека, как чужой человек молча гладит ей голову, перед тем как отправить на заклание к родной матери. Я протягивала руку, дочь проходила мимо. Она наказывала меня, поджимая губы, как Нина Федоровна. Я наказывала соседку в ответ, с вызовом глядя в ее глаза.

— Я ненавижу тебя! — говорили мои глаза.

— До завтра, голубушка, — отвечала она. Без эмоций. Я уходила, не простившись.

— Это отвратительно! Неприлично! — как-то сказала я ей. — Вы сами прекрасно понимаете!

— Вы о ком? — усмехнулась Нина Федоровна. Она резко вздернула подбородок. Ее очки качнулись и обожгли меня солнцем.

— Что вы имеете в виду? — сразу вскипела я. — Что вы кормите загадками? Есть что скрывать?

— Скрывать мне нечего, — Нина Федоровна привычно поджала губы. — Я поддерживала мать Ванечки. Ей было трудно. Он ее не простил, хотя отец его давно умер. Но поддерживать вас.

Нина Федоровна пожала плечами.

— За что вы ко мне так? Что я вам сделала? — закричала я.

— Мне? — Нина Федоровна будто удивилась. — Ничего. Я вас мало знаю, голубушка.

Слова высокомерной старухи вспороли мне сердце острым ножом. Что она знала о моей жизни? Я живу ради дочери в пыточной камере! Без сна, покоя, счастья. Мой палач — муж, любимая дочь — подмастерье. Слышишь, старая ведьма! Не смей меня осуждать!

С тех пор я ненавижу слово «голубушка». Меня от него трясет. И я жалею, что так и не узнала, за что мой муж не простил свою мать. Меня распалил гнев, я не думала тогда ни о чем.

Будущее становилось все более неопределенным. До отчаяния. Я ложилась спать и не могла заснуть. Меня мучил страх, терзал призрак тотального провала. Во всем. И все чаще приходила мысль: я сделала неправильный выбор. Такого со мной не было. Никогда. Раньше я была не просто уверена в себе. Я была самоуверенна. Мне все было по плечу. Теперь жизнь развернулась на сто восемьдесят градусов. Мое любимое слово стало «беспросветно». Я часто повторяла его самой себе.

«Куда мне идти? — спрашивала я себя и самой себе отвечала: — Никуда».

«Никуда» — страшное слово. До тряской, знобкой дрожи. Мне не к кому было идти. Даже к родителям. Мой отец меня осуждал. Он был прав во всем. Я провалила свое дело, бросив медицину. Он этого не хотел. Я неудачно вышла замуж. Он меня предостерегал. Я лишилась дочери. Он просил меня развестись. Он оказался прав, я не права. Но менять жизнь было поздно.

— Замужество — вот твоя ошибка! — мой отец будто читал мои мысли. — Нельзя позволять чувствам загнать себя в западню. Это единственная страховка от ошибок. Ошибки очень дорого могут обойтись. Иногда слишком дорого. И за это ты будешь расплачиваться всю свою жизнь.

— Твой рецепт?

— Развод, — отрубил отец.

— А Маришка? Она любит отца, — я помолчала. — Слишком. Больше меня. Травмировать дочку? Мне нужен счастливый ребенок.

— Раньше надо было думать! — Отец сузил глаза до щелей. — Рубить гордиев узел. Чему я тебя учил? Жизнью своей управлять! Пока ты ждала, он научил твою дочь тебя ненавидеть! Всю твою семью ненавидеть!

Меня очередной раз ткнули носом в асфальт. Мой отец. Он меня любил или мне это казалось? Я уже ничего не знала. Зачем он сказал, что муж научил мою дочь меня ненавидеть? Зачем? И он меня мучает? Мне помощь нужна! Помощь! А он меня топчет, терзает! Родной отец!