У каждого свое проклятие - Светлана Демидова

– Вернулся бы ты к Нонне. Она тебя любит.

– Пытался, – невесело усмехнулся Борис. – Не получается у нас... Она на меня в обиде, а мне все время кажется, что трагедия с Аленкой произошла только из-за нас с ней.

– Нет, Боря, все-таки тут дело в чем-то другом, и, кроме матери, нам никто об этом не расскажет. Надо все-таки выяснить, кто такой этот Егор Епифанов. Может быть, это даст нам хоть какую-нибудь зацепку.

– А не пойти ли мне к ней прямо сейчас... – предложил Борис и потрогал свои виски. – Знаешь, мне значительно лучше стало после твоей таблетки...

– Не ходи сегодня. От тебя несет, как...

– Потерпит, – перебил ее он. – На работу все равно не пошел... Да и узнать все хочется побыстрее. Прямо сил нет терпеть!

– Ну... ты хоть побрейся, зубы почисти.

– Побреюсь... А ты, Ир, сделай чего-нибудь перекусить, а! И кофе свари покрепче.

Ирина кивнула, а Борис поплелся в ванную.

Когда Борис уже собирался шагнуть в раскрывшиеся двери лифта, в подъезд материнского дома вошла Марина. Епифанов, который не видел ее со дня похорон Алексея, ужаснулся тому, как плохо она выглядит. Потускневшие глаза утонули в коричнево-сизых кругах, нос и подбородок заострились, а на лоб опустилась совершенно седая прядь.

– Ты к матери, Мариш? – спросил ее Борис.

– Да... – кивнула она.

– По делу или так...

– Расспросить ее хочу, Боря...

– Ты, наверно, имеешь в виду то, о чем мне рассказала Ира?

– Да... – согласилась она. – Только ваша мать может дать объяснения тому, что со всеми нами происходит.

– Пожалуй... Я к ней иду за тем же самым...

– Хорошо... Вдвоем оно как-то полегче будет...

Галина Павловна заметно побледнела, когда в коридор ее квартиры вошли совершенно спавшая с лица Марина и Борис, с некрасиво набрякшей под красными глазами кожей и глубокими скорбными складками, протянувшимися от носа к губам.

– Что происходит, мама?! – сразу в коридоре набросился на нее сын.

– О чем ты, Боря? – отпрянула Галина Павловна, но оба, и Борис и Марина, поняли, что она прекрасно поняла, зачем они пришли.

– Ты все знаешь, мама! – не сдержавшись, крикнул Борис. – Надо остановить череду несчастий! Нам не на кого рассчитывать, кроме как на тебя!

– Расскажите все, Галина Павловна! – присоединилась к Борису Марина.

– Я все уже рассказала Ирочке, – трясущимися губами с трудом выговорила пожилая женщина и обеими руками стянула на груди байковый халат. – Спросите у нее. Не надо меня больше этим мучить.

Борис сбросил прямо на тумбочку у зеркала свою куртку, Маринину повесил в шкаф и, будто хозяин, пригласил мать в комнату. Она прошла бочком, как в гости, и села на самый краешек дивана, стянув у горла ворот своего халата.

– Мама! Чей сын Егор Епифанов, свидетельство о рождении которого я однажды нашел среди бумаг? Помнишь, я тогда искал свой диплом?

– Боря... – дрожащим голосом начала Галина Павловна. – Я тебя уверяю: это не имеет никакого отношения к тому, что происходит сейчас!

– А что тогда имеет? – опять не сдержавшись, рявкнул Борис.

– Хорошо... я покажу... – после некоторого молчания согласилась Галина Павловна. – Хотя ни в чем не уверена... потому и говорить не хотела...

Она поднялась с дивана, принесла с кухни табуретку, поставила ее под антресолями в коридоре, хотела было взгромоздиться на нее сама, а потом все-таки предложила сыну:

– Давай ты, Боря... Боюсь, голова закружится...

Борис кивнул, встал на табуретку, открыл дверцу антресолей и спросил:

– Ну... и что достать?

– Там... у стенки... небольшой дощатый посылочный ящик...

Борис вгляделся во тьму антресолей, пошарил в их глубине рукой и сказал:

– Да... есть... Доставать?

– Доставай...

Борис вытащил из недр навесного шкафчика небольшой грязно-желтый ящичек, спрыгнул с табуретки, поставил его на стол комнаты и сделал рукой жест, который призывал Галину Павловну показать то, что она только что пообещала. Жалко вжав голову в плечи, она подошла к ящичку, сняла покоробившуюся от времени крышку и достала из него какой-то предмет, завернутый в старый, истершийся посадский платок. Когда она разбросала в стороны концы платка, взору присутствующих предстала круглая жестяная коробочка из-под леденцов монпансье, которые в советское время за копейки можно было купить на каждом углу. Под крышкой жестянки оказались необыкновенной красоты старинные и, похоже, очень тяжелые серьги с изумрудами в виде капель. Между изумрудами и застежкой находился затейливый бантик, усыпанный мелкими прозрачными сверкающими камешками.

– Как переливаются... – ахнула Марина. – Неужели бриллианты?

– Не знаю, – отозвалась Галина Павловна. – Эти серьги мне подарил на свадьбу отец Аркадия – Матвей Никодимович.

– Я никогда не видел, чтобы ты их носила, – покачал головой Борис.

– Я не носила... Почти...

– Почему? – удивилась Марина. – Они такие красивые!

Борис оттеснил Марину от серег, пристально в них вгляделся, поднял вопрошающие глаза на мать и спросил:

– Они как-то связаны с тем, что происходит?

– Я же сказала, что ни в чем не уверена, потому и говорить обо всем этом не хотела... Похоже на бред сумасшедшего... В общем... когда я надевала эти серьги, непременно случалось что-нибудь ужасное... Конечно, я далеко не сразу начала связывать несчастья с серьгами. Я их носила в медовый месяц, почти не снимая. У меня было темно-зеленое крепдешиновое платье с белыми цветами. Серьги были сделаны будто по заказу специально к нему. В медовый месяц я сломала руку, потом Аркадия еле спасли от гнойного аппендицита. А потом... после... умер Егорушка... Я долго не надевала серьги, поскольку они нарядные, праздничные, а у нас горе... А потом родился ты, Боренька, крепкий, здоровенький, красивый... Когда тебе исполнился годик, я опять надела серьги. В тот же день на коляску налетел соседский мопед. Ты чудом жив остался.

– Я не догадалась бы связать это с серьгами, – задумчиво проговорила Марина.

– Я тоже, – кивнула Галина Павловна, – но Аркадий вдруг потребовал, чтобы я сняла их. Оказалось, что серьги пыталась носить еще его покойная мать, и, по слухам, их очень не любила. Говорила, что от них затылок ломит. Я спросила, почему он мне об этом сразу не сказал. Он ответил, что никогда в жизни не доверял слухам. Думал, что у матери болела голова от других причин, а она, не желая лечиться, списывала все на серьги. А сам Аркадий тогда был слишком мал, чтобы заняться анализом и составить собственное мнение. В общем... мы заложили серьги в ломбард. Через несколько дней этот ломбард ограбили и даже убили нескольких служащих. Бандитов быстро взяли. По квитанции нам вернули серьги и потребовали обратно деньги. Деньги мы уже частично потратили, пришлось занимать... В общем, еле выкрутились. После этого Аркадий пытался продать серьги знакомым. Никто не хотел брать, потому что стоили они немало. Я пыталась подарить их подруге. Та через несколько дней вернула. Сказала, что от них очень уж болят уши. Хотела как-то нищенке серьги отдать, так она с криком «Проклятые!» отшатнулась и даже бросилась от меня бежать. Аркадий пытался расспросить о серьгах отца, но тот сказал: «Не нравятся, так отдайте обратно!» Мы отдали, а когда он умер, они опять к нам вернулись. Были зажаты у мертвого свекра в кулаке... Свекровь велела забрать их и продать или... куда-нибудь деть... Так и сказала: «От греха! Они с мертвого!» Аркадий ослушаться мать не смог, но и продавать их не стал, потому что... ну... вы уже знаете, что мы и раньше пытались от них избавиться...