Город с названьем Ковров-Самолетов - Наталья Арбузова

Вернулся Иосиф Каминский, отстояв права крутых клиентов и заработав на независимую жизнь своим подопечным – на полгода хватит. Привез кой-какие подарки всем пятерым женщинам, будучи осведомлен о прибытии Мадины. Ей гранатовые четки да черную кружевную мантилью, Юле и Кате золотые цепочки с медальонами, Заиньке старинное зеркало в серебряной оправе, а Киприде неизвестно что. Она это неведомое и невидимое поцеловала, никому не показав. Неужто вернулись прежние времена? с нее станется. Жизнь обошла по кругу? на земле так мало людей? смотря каких. Но только темноволосая Заинька, поглядевшись в дареное зеркало, похорошела, почти как во дни питерского особняка Ее теперь катает в лодке писаный красавец-рыбак, и неотделимые от Заиньки звуки флейты доносятся с моря. Морю это очень идет, оно охорашивается в неярких лучах, расчесывая кудри прибрежной пены.

Даня, встретивши Мадину в аэропорту, не оставляет ее надолго одну. По-прежнему щиплет лаврушку, чистит лимоны тонкой лентой, как на голландских натюрмортах. С приездом Мадины на кухне стало веселей, на столе живописней. Ее тяжеловатая фигура утвердилась у плиты, то есть все-таки на своем месте. Будь одна из вас ткачихой, а другая поварихой – нейди супротив пр е допр е деленья.

Февраль. Достать чернил и плакать. Уже неделю в Питере оттепель, в ограде павловского особняка сплошная каша. Барельеф с флейтисткой обтаял, напоминая о кроткой Заиньке. Опять свалил какой-то арендатор, а Мадины нет, Лидия в растерянности. Достала дарственную – там черным по белому написано: коллективная собственность Аллы, Людмилы и Серафимы. У Лидии даже не хватило сил обрадоваться. Небесные власти играют с ней, как кошка с мышью. Пока что проскочили, но впереди черт знает что. Содержанье усадьбы съедает львиную долю доходов, четверка дам довольствуется остатками прежней роскоши. Червонная Лидия носит Заинькину оранжевую дубленку, на нее капает с крыши всякая грязь. Бубновая Людмила ходит в Кипридином манто из рыжих лис, которые в отсутствие хозяйки хиреют, лезут, попросту линяют. Трефовая Серафима достала из сундука черную атласную шубку столетней давности на серебристом беличьем меху серебряного века – шубка распахивается на ангелоподобной Серафиме самым поэтическим образом. Пиковая Алла влезла в черную цигейку сталинских времен со вздернутыми плечами. По вечерам вчетвером раскладывают пасьянсы, но те что-то не сходятся. Без Киприды у Лидии в любви сплошная непруха, а три дамы старшего поколенья кубарем катятся в старость.

Поговорим и мы о странностях любви. Оказывается, для того чтоб повисла в воздухе необнаружимая, но всеми ощущаемая любовная субстанция, недостаточно старинного здания гармоничных пропорций. Она может зародиться, задышать и в коммуналке на Литейном. Стены не столь важны, важней присутствие Афродиты хотя бы в одном из ее воплощений – золотоволосой Зои Киприди или родосской Венеры. Годится и та, на которой покоится отблеск бессмертной богини, скажем, Зоя Савелкина во дни ее недолгого возвышенья. Довольно бывает и тени счастливой избранницы, буддийского профиля на стене оставленной комнаты с высоким потолком, с окном, выходящим во двор-колодец. Бывает довольно и малости, бывает – ничего не хватит, хоть всю вселенную переверни вверх дном. Все ухнет в бездонную прорву, и гулко отзовется пустота. Где оно, это непостижимое, сейчас пребывает – там долго ясны небеса, там сокровенны сакральные сцены, самозабвенны участники их. Все обитатели виллы «Киприда» забыли, от чего танцевали, в гроте Венеры часты перемены. Февраль – ранняя весна на Кипре. В одно пронизанное светом утро родосская Афродита покинула стены жилья, вновь облюбовав священную рощу. Дама съехала на дачу, не опасаясь больше нападенья со стороны окончательно прирученного кавалера. Заинька накануне дважды увенчала Леонида Каминского сплетенными в лодке венками и поутру спустилась богиню венчать. Не найдя ее серед залы, неуверенно направила стопы в рощу и в конце концов увенчала.

Покуда заинька Зоинька в роще блуждает, Игорь-Менелай прокрался к ней в комнату, пропахшую лавровым листом. Нашел волшебное зеркало, привезенное из Венеции еще во времена мавританской Испании – как темна глубина его, как ценна амальгама! Бородатое незнакомое лицо глядит из бездонного зазеркалья. Сидящий перед зеркалом испускает глубокий вздох и соглашается отождествить себя с отраженьем. Несколько раз произносит: Игорь… Игорь. И, вроде бы окончательно отрешась от имени Менелай, спешит к Иосифу Каминскому проситься домой в Россию. Черт с ней, с февральской весной, пусть ему отдадут причитающееся – березы, грачей, талый снег и жену, коли будет на то ее прихоть. Иосиф Каминский не стал спорить, заказал билет на имя Менелая Пападакиса. Даня отвез Игоря Заверяева в аэропорт, провожали Мадина и Зоинька. Передали подарки четырем карточным дамам, – как весело их получать! Только взять в руки подарок Киприды, и все вернется назад. Летит самолет, прошивая тучи, жаждет его пассажир, сам не знает чего. Холода и туманов, не на брегу Альбиона, а здесь, обязательно здесь. О, пробивайся, мое желанье, сквозь плотную стену мглы, опереди, обгони судьбу, немилостивую ко мне. Только бы мне застать в живых придурочную страну, что разметалась ровнем-гладнем под накрененным крылом. Сели, подпрыгнули, значит, земля цела, дождалась меня. Ну а жена – это как выйдет, хоть бы и не ждала.

В Павловске тянется бесконечный февраль, в сумерках близкой весны нахохлились вязы парка. Некто обросший и дикий стоит у ворот. Лидия, выйди, я Одиссей, объехавший целый свет – новенький мир, от острова к острову заманивающий вдаль. Лидия вышла со свитой из дам и приняла дары, милость Киприды почила на ней и блудном муже ее. Нет, он не Одиссей, Одиссеем зовут рыбака, что красоту поймал ненадолго в сети. Тот без труда научился на флейте играть – Зоинька отдыхает. Вчера увенчала в саду карликовый кипарис, такова картина болезни.

Присланные Кипридой перстни, запястья, драгоценные масла не могли не оказать воздействия на обитательниц павловского особняка и окрестную природу. Весна опрометью примчалась с Кипра и воцарилась в Питере со всеми извечными приметами. Потеют дворники, струится с крыш капель, зардели на лотках лимоны, апельсины, пригрело солнышко и высохла панель. Дальнейший текст дает основанье предполагать, что повествованье относится к обманному дню первого апреля по старому стилю. Однако в данный момент на дворе был лишь конец февраля. Нет нужды – обласканный погожими денечками Игорь Заверяев беспечно радовался благорасположению своей пенелопы. Старшие дамы той порой кокетливо повязали волшебные шали Киприды поверх зимней одежды. Во второй раз необъяснимо помолодев, прогуливались в ограде, бросая вовне долгие взгляды. Наконец прилетела раньше времени первая ласточка – черный автомобиль встал у ворот, раскинувши крылья дверей. Ласточка подстать той, что сгубила крыловского мота. Кто-то из отцов-учредителей решил проведать заведенье, на открытие коего опрометчиво отвалил кишку денег. Три дамы, мня себя хозяйками дома оттого лишь, что давненько, бедняжки, не заглядывали в чертову дарственную, величественно беседовали с гостем. Но гость решительно стряхнул лапшу с ушей и спросил Лидию. Та, прежде нежели спуститься, с замираньем сердца посмотрела в бумаги. Там ясно читалось: Игорю Заверяеву. Фамилии у супругов, заметьте, были разные, равно как и происхожденье. Тем не менее Игорь Заверяев, будучи человеком восприимчивым, вернулся в Россию с изрядным грузом благородства в клетчатом саквояже, собственноручно пошитом и подаренном ему Мадиною. Как бы то ни было, Лидия явилась на ковер в полном самообладании. Визитер взял с места в карьер: «Я насчет документов на особняк. Прошел слух… что-то с ними неладно». Но Лидия легла грудью на амбразуру. На тонкой руке ее, кроме линии, известной хиромантам как кольцо Венеры, было еще пять Кипридиных колец. Запавший предприниматель дал себя увести на антресоли. Его тачка все еще стояла во дворе ночью, когда загорелось зданье. Игорь, сделавшись опять менелаем, с руками в бензине, дарственной на особняк и ключами от Зойкиной квартиры за пазухой, шел навстречу пожарным машинам – никто его не задержал. На клумбу летели горящие балки, и погоревшая дважды флейтистка встала в дыму с барельефа. Шагнула к чугунной решетке и, повторяя Зоинькин наигрыш, с ним удалилась вслед Менелаю. Ей посветили фарами в спину, напрасно – спины у ней не было. Только бессмертным пристало бесстрастье, смертные все обгорели на том же огне. Так прошли эти двое ночью по Павловску и уехали в Питер. Менелай Пападакис вез тяжелый кусок барельефа, треснувшего на сей раз по контуру женской фигуры. Вез не к матушке своей Маргарите Петровне Заверяевой, где был прописан вместе с женою Лидией. Вез в пустую и поэтичную Зойкину квартиру – там звуки флейты еще стояли столбом. Дважды погореть – все равно что заново родиться. Флейтистка в проходе пустого вагона медленно танцевала, а Менелай отстукивал ритм на деревянной скамье, постепенно отходя и становясь Игорем.