Женские праздники (сборник) - Сергей Таск

Взгляд Огородникова застилал туман. И этот поток сознания без начала и конца он слышал как в тумане. Не разливая слов, не понимая смысла. Он, что называется, отбывал номер. Отдавал сыновний долг. И всё здесь было бессмыслица: эта чужая нелепая коммуналка и его мать в ней, эта полутемная клетушка с фотоштативом, использованным под вешалку, эта общая тетрадь с никому не нужными мемориями, бред, бред…

– А что я мог сделать? – пожал плечами Огородников. Он уже снова сидел за столом. – Что вообще можно сделать в такой ситуации?

– Верхи не могут, а низы не хотят, – подытожил Раскин.

– Вот именно. Они меня достали. За моей спиной договорились с домом для ветеранов. Я когда узнал… Тут хоть, все же, не богадельня, дети вот даже, жизнь бьет ключом…

– По голове.

Огородников дернулся, как от удара.

– А я-то думал, у вас, у гуманистов, не принято бить лежачего.

– Ну, во-первых, вы уже не лежите. А во-вторых… психотерапия, понятно, не кэтч, но… не все же вас за ухом чесать. Поймите, чем скорее вы избавитесь от иллюзий и тихо займете приставное место в этом битком набитом зале, тем вероятнее, что вы получите удовольствие от спектакля. Хуже видно? Спина устает? Не брюзжите. Другие, не хуже вас, стоят вон на одной ноге, так что, считайте, вам еще повезло. Главное, что это – ваше законное место, вы за него заплатили свои кровные, и никто вас отсюда не попросит. Душевное спокойствие – оно, знаете, стоит любых неудобств. Вы понимаете, о чем я? А то пролезаем всеми правдами и неправдами в директорскую ложу, а нас потом оттуда… за шиворот.

– Всяк сверчок знай свой шесток?

– Я не уверен, что мы в это вкладываем одинаковый смысл. Да, шесток, если так определила тебе природа. У шестка, между прочим, свои преимущества – отличный вид сверху, если иметь в виду козявок-букашек, и ничуть не хуже снизу, если кто-то покрупнее имеет в виду тебя.

– А если не тебя?

– Не понял?

– Если твою жену?..

Он не любил, когда жена напивалась, а в этот раз Вера явно перебрала. Пластинка давно кончилась, а она продолжала висеть на своем партнере, что не могло не бросаться всем в глаза, поскольку больше никто не танцевал.

– Не отвлекайтесь, дружище. – Швед со значением встряхивал игральные кости, словно говоря тем самым, что для мужчины нет ничего важнее.

Огородников рассеянно бросил кости и записал выпавшие очки.

– Вы не перевернете, Олег, пластинку? – В просьбе этой матрешки как будто не таилась ирония, да и простовата была для иронии эта рязанская девка, сумевшая, правда, подцепить мужа-шведа, московского корреспондента, неплохо говорившего по-русски.

Он выполнил ее просьбу. Стоило зазвучать музыке, как мохнатый шар, подключенный к стереосистеме, зашевелил иглами и стал на глазах переливаться из одной цветовой гаммы в другую, точно хамелеон, демонстрирующий свои возможности.

Танцующие, а вернее сказать флиртующие, вяло сымитировали какое-то движение.

– Человек не может кому-то принадлежать, хотя бы даже в браке, – заметила как бы вообще хозяйка дома, умело подававшая красивую грудь и столь же умело скрывавшая некрасивые ноги. – Типичный предрассудок, освященный буржуазной традицией. Согласитесь, это пошло, – улыбнулась она Огородникову.

– С вами, Леночка, да не согласиться, – натужно улыбнулся он в ответ.

– Буржуазные традиции не так незыблемы, как многим здесь у вас кажется, – произнес породистый швед, окуривавший компанию сладковатым табачным дымом. – У нас в Швеции считают, что, как всякое движимое имущество, жена может переходить из рук в руки.

– Ловлю на слове! – оживилась матрешка.

– Во время танцев, дорогая. – Швед был доволен тем, как ловко он поймал в капкан свою простушку из Рязани. – Только во время танцев.

Огородников помрачнел – камень-то, не иначе, в его огород. Нет, он не ревновал, прошло то время, тут, скорее, было задето его мужское самолюбие.

– А по-моему, жену нельзя держать на привязи. Или привязь должна быть ну о-о-о-чень длинной… Ого, две «шестерки»! И бросок в запасе! – Рязань выкинула еще одну «шестерку» и даже взвизгнула от избытка чувств.

– Так что там насчет привязи? – поинтересовалась хозяйка дома.

– Привязь должна быть такая… – мечтательно завела глазки матрешка, —.. такая… чтобы жена, как козочка, могла запросто переходить с одного пастбище на другое.

– А пастух? – спросила Елена, почему-то глядя на Огородникова.

– Пастух? – удивилась вопросу простодушная Рязань. – Да что ему, козочек мало? Только поспевай.

Огородников заерзал. Все эти двусмысленности, он чувствовал, направлены в его сторону. Но возмутиться значило бы поставить себя в глупейшее положение. Положение его представлялось, в самом деле, незавидным. Лена была не только хозяйкой дома, но и полновластной хозяйкой Института красоты, где Вера заведовала отделением. Он строил выразительные мины, пытаясь донести до Вериной патронессы всю гамму чувств, которые он испытывал по поводу постыдного поведения жены, но его мимические способности не находили отклика.

Чувства, выраженные во взглядах Лены, были, возможно, более прямолинейны, зато яснее прочитывались. Впрочем, Огородников из опасения прочесть в них лишнее старательно опускал глаза.

– Олег Борисович, вы позволите отвезти домой вашу супругу?

Этот тип с бородкой, бесцеремонно обнимавший одной рукой совсем обмякшую Веру, покрутил ключом перед самым его носом, как бы давая понять, что на его, бородатого, четыре колеса он вполне может рассчитывать. И не только сегодня.

– Я… – привстал Огородников.

– Нет-нет, – осадила его хозяйка, – я вас не отпускаю.

– Мы, знаете, рассчитываем на ваш проигрыш, – процедил, попыхивая трубкой, швед.

Вера, встрепенувшись, послала мужу воздушный поцелуй и позволила себя увести… или увезти… и то и другое.

Игра продолжалась.

Ноги у нее действительно подкачали, и он отвернулся, чтобы не видеть, как она раздевается.

– Вера будет волноваться, – произнес Огородников, уже лежавший под невесомым, как пух, японским покрывалом.

– Не будет, – отозвалась Лена.

– Когда протрезвеет, – уточнил он.

– Под моим началом около ста душ и, поверьте, ваша Верочка из них всех – самая трезвая.

– В каком смысле?

Лена скользнула к нему под покрывало, обвилась плющом.

– Нет, ты правда ничего не понял?

– А что я должен был понять?

– Что я тебя давно хочу, например?

– Ну это я, положим, понял.

– Понял, ага. Когда все разбежались и оставили нас вдвоем.

– Все? Ты хочешь сказать…

– Да, и твой Верунчик – первая. Завотделением в Институте красоты – да об этом любая баба может только мечтать. Я ж говорю, в чем в чем, а в трезвости твоей женушке не откажешь.

– Так что вас, собственно, больше заело – что жена наставила вам сослагательные рога (неопровержимых доказательств у вас, как я понял, нет) или что она одолжила вас на вечер своей патронессе?

– По-вашему, не мерзость?

– А вы утешайтесь тем, что одна мерзость уравновешивает другую. Она – вам рога, вы – ей… хотя, наверно, трудно наставить женщине рога, судя даже по медицинской литературе. Возможно, вы были первый, кому это удалось.

– Эти лавры я бы с удовольствием уступил вам.

– Вот оно что. Двойная, значит, обида. Без меня меня «женили», да еще так неудачно. Ну что вам сказать? Ну… считайте, что у вашей жены плохой вкус по этой части. Остается надежда, что в следующий раз вы будете вместе выбирать для вас любовницу, и с большей ответственностью. Надежда-то, Олег Борисович, остается?

– У меня есть неопровержимые доказательства, – угрюмо варил какую-то свою мысль Огородников.

– Что? Какие доказательства? – не врубился Раскин.

– Что она мне тогда наставила… изменила, в общем.

– Но ведь этот… бородатый… вы сами говорили, привез ее домой. Сдал, так сказать, с рук на руки вашей дочери.

– И за то, что он ее подбросил до дому, она, по-вашему, пригласила его на мои именины?

– На ваши именины? – Раскин не сумел скрыть своего изумления. – Бородатого?

– То есть я не знаю, был ли он, но она его пригласила.

– Постойте. Как «не знаете»? А где же были вы?

– Я? – невесело усмехнулся Огородников. – Известно где…

Дом без хозяина выглядел, в общем-то, так же, как и при нем, – звон гитарного «металла», препирательства, бестолковщина.

– Тина!

– Чего тебе?

– А повежливее нельзя? Позвони отцу!

– Че-во?

– Отцу, говорю, позвони!

– Ладно.

– Скажи, к шести все соберутся. К шес-ти, слышишь? – кричала Вера из кухни, занятая в основном тем, что мешала своим подружкам, сестричкам-косметичкам, готовить.

– Не глухая.

– Что? – не расслышала Вера.

– Да пошла ты, – пробурчала дочь.

– Да не в полпятого, а в шесть!

– По буквам, – включилась боевая Верина подружка: – Шашлычок с витамином Е, Солянка с Трюфелями, ну и смягчить это дело чем-нибудь покрепче… Ш-Е-С-Т-Ь.

– А я бы – нет, я бы… – Вера задумалась. – Шубу Енотовую, Сапоги…