11/22/63 - Стивен Кинг

Разумеется, освещенность работала и против меня. Если Даннинг не сосредоточится на доме, он увидит, как я бегу к нему. Да, револьвер у меня был, но точность гарантировалась лишь при стрельбе с расстояния менее пятнадцати ярдов. А я рискнул бы стрелять только с гораздо более близкого расстояния, потому что в вечер Хэллоуина на Коссат-стрит будет полно маленьких призраков и гоблинов. Однако я не мог оставаться в укрытии, дожидаясь, пока он войдет в дом, потому что, согласно тому же сочинению, изгнанный из семейного гнезда муж Дорис Даннинг начал махать молотком, едва переступив порог. И к тому времени, когда Гарри вышел из ванной, убил всех, кроме Эллен. Если я задержусь, то увижу то же самое, что и Гарри: мозги его матери, сочащиеся кровью на диване.

Я вернулся на полвека в прошлое не для того, чтобы спасти только одного из них. А если он заметит, что я бегу к нему? Я – человек с револьвером, он – с молотком, возможно, позаимствованным из ящика для инструментов в пансионе. Если он заметит меня – слава Богу. Я сыграю роль клоуна с родео, отвлекающего быка. Буду прыгать и кричать, дожидаясь, пока он приблизится, а потом всажу ему в грудь две пули.

При условии, что сумею нажать спусковой крючок.

При условии, что револьвер выстрелит. Я проверял его в гравийном карьере на окраине города, и все получилось в лучшем виде... но прошлое упрямо.

И не хочет меняться.

Однако, поразмыслив, я пришел к выводу, что для засады в вечер Хэллоуина можно найти место и получше. Конечно, удача мне бы не помешала, но, с другой стороны, все и так складывалось в мою пользу. Бог свидетель, здесь много чего продается, заверил меня Фред Туми в мой первый вечер в Дерри. И прогулки по городу это подтвердили. Когда начались убийства (и не забудьте про сильнейшее наводнение 1957 года), чуть ли не полгорода выставили на продажу. В более дружелюбном месте потенциальному покупателю вроде меня вручили бы ключи от ратуши и устроили бы бурный уик-энд с «Мисс Дерри».

Но я еще не успел побывать на аллее Уаймора, лежавшей к югу от Коссат-стрит, в квартале от нее. То есть дворы домов на аллее Уаймора граничили с дворами домов на Коссат-стрит. Так что имело смысл заглянуть туда.

В доме 206 по Уаймор, который находился за домом Даннингов, кто-то жил, зато следующий по левую руку – 202 – подходил мне по всем статьям. Стены недавно выкрасили в серый цвет, крышу перекрыли, однако запертые ставни свидетельствовали о том, что дом пустует. И на заботливо расчищенной лужайке стояла желто-зеленая табличка, какие я видел по всему городу: «ПРОДАЕТСЯ СПЕЦИАЛИСТАМИ “ДЕРРИ ХОУМ РИЭЛ ЭСТЕЙТ”». Эта табличка приглашала меня позвонить специалисту Кейту Хейни и обсудить финансовые вопросы. Такого желания у меня не возникло, но я припарковал «Санлайнер» на свежем асфальте подъездной дорожки (кто-то провел серьезную предпродажную подготовку) и прошел во двор, гордо вскинув голову, расправив плечи, прямо-таки кум королю. Я узнал много интересного, обследуя город, в котором поселился, и среди прочего уяснил для себя один важный принцип: веди себя как угодно, но с таким видом, будто имеешь на это право, и люди решат, что так оно и есть.

Лужайку во дворе тоже аккуратно выкосили, опавшие листья сгребли, чтобы во всей красе показать бархатистую зелень травы. Механическая газонокосилка стояла под навесом сарая, накрытая зеленым брезентом, аккуратно подоткнутым под сверкающие ножи. Рядом с дверью в подвал примостилась собачья будка, и табличка на ней свидетельствовала, что Кейт Хейни не из тех, кто пренебрегает мелочами: «ДОМ ВАШЕЙ СОБАКИ». В конуре лежала стопка неиспользованных мешков для мусора, придавленная садовой лопаткой и ножницами для подрезки зеленой изгороди. В 2011 году инструменты хранили под замком; в 1958-м их просто прятали от дождя. Я не сомневался, что дом заперт, но меня это не волновало. Я же не собирался вламываться в него.

Дом 202 по аллее Уаймора и дом Даннингов разделяла зеленая изгородь высотой почти шесть футов. Другими словами, не такая высокая, как я, и хотя зелени хватало, человек мог без особого труда проломиться сквозь нее, отделавшись несколькими царапинами. Но больше всего мне понравилось другое: из дальнего правого угла, за гаражом, открывался двор Даннингов. Я видел два велосипеда. Один, подростковый «Швинн», стоял на откидной подножке. Второй лежал на боку, как сдохший пони. Он принадлежал Эллен. Я узнал его по маленьким колесикам.

Хватало на траве и игрушек. Среди них я разглядел духовушку «Дейзи» Гарри Даннинга.

Если вы когда-нибудь играли в любительском спектакле или выступали в роли режиссера школьной постановки (мне в ЛСШ несколько раз приходилось это делать), то знаете, как я провел дни перед Хэллоуином. Поначалу репетиции идут ни шатко ни валко. Есть место для импровизации, шуток, баловства и флирта, раз уж определяются отношения между представителями разных полов. Чей-то промах или отсутствие должной реакции на реплику на этих ранних репетициях – всего лишь повод для смешков. Если актер/актриса опаздывает на пятнадцать минут, он/она может услышать легкий упрек, но скорее всего и только.

А потом премьера начинает трансформироваться из фантастической грезы в реальность. Импровизации пресекаются, пропадает баловство, а шутки, хотя и остаются, встречаются истерическим смехом, чего не случалось ранее. Проваленные сцены или пропущенные реплики уже не смешат, а раздражают. Актер, опоздавший на репетицию, когда декорации уже на сцене и до премьеры – считанные дни, обязательно получает от режиссера крепкий нагоняй.

И вот наступает этот вечер. Актеры в костюмах и гриме. Некоторые в диком ужасе; все чувствуют, что не вполне готовы. Скоро они предстанут перед людьми, которые пришли оценить их мастерство. То, что раньше, на пустой сцене, казалось чем-то далеким и эфемерным, вот-вот свершится. И прежде чем поднимется занавес, некоторым Гамлетам, Уилли Ломанам или Бланш Дюбуа придется рвануть в ближайший туалет и проблеваться. Без этого никогда не обходится.

Поверьте мне насчет блевоты. Я знаю.

В предрассветные часы хэллоуинского утра я оказался не в Дерри, а в океане. В штормящем океане. Я цеплялся за планширь большого судна – думаю, яхты, – и меня едва не смывало за борт. Ревущий ветер швырял капли дождя мне в лицо. Гигантские волны, черные у основания и пенно-зеленые на гребне, накатывали на меня. Яхта поднималась, накренялась, потом вворачивалась вглубь, словно штопор в бутылочную пробку.

Я вырвался из этого сна с гулко бьющимся сердцем и скрюченными руками, пытающимися ухватиться за воображаемый планширь. Да только ощущение, что кровать ходит вверх-вниз, осталось. Мой желудок будто отцепился от мышц, которым полагалось удерживать его на месте.

В такие моменты тело почти всегда мудрее рассудка. Я отбросил одеяло и рванул в ванную, по дороге пнув ненавистный желтый стул. Потом, конечно, пальцы ног болели, но в тот момент я ничего не почувствовал. Я пытался целиком и полностью перекрыть горло, однако добился лишь частичного успеха. Слышал, как странный звук просачивается через него в рот. Что-то вроде: Алк-алк-арп-алк. Яхтой оказался мой желудок, который сначала поднимался, а потом, опускаясь, входил в штопор. Я упал на колени перед унитазом и выблевал обед. За ним последовали ленч и вчерашний завтрак, Бог свидетель, яичница с ветчиной. От вида этой поблескивающей блевотины меня вырвало вновь. Короткая пауза – и новый фонтан рвоты: организм покидало все съеденное на прошлой неделе.

Только у меня затеплилась надежда, что конец близок, резко скрутило кишечник. Я с трудом поднялся, дернул за цепочку сливного бачка и едва успел сесть, как из меня хлынул бурный поток.

Но в желудке еще что-то осталось. Он вновь дернулся в тот самый момент, когда кишечник выдал очередной залп. Мне оставалось только одно, и я воспользовался этой возможностью: наклонился и блеванул в раковину.

Так продолжалось до полудня. К тому времени оба моих выпускных отверстия выдавали только жиденькую кашицу. Всякий раз, когда меня рвало, всякий раз, когда скручивало живот, я говорил себе: Прошлое не хочет, чтобы его меняли. Прошлое упрямо.

Но я не отказывался от намерения прийти к дому Даннингов до того, как этим вечером там появится Фрэнк. Даже если бы мне пришлось блевать и срать на ходу, я собирался там быть. Собирался там быть, даже если бы ради этого пришлось умереть.

Мистер Норберт Кин, владелец «Аптечного магазина на Центральной», стоял за прилавком, когда я вошел в торговый зал во второй половине дня. Вращались деревянные лопасти потолочного вентилятора, вовлекая в медленный танец остатки волос на голове мистера Кина. Они напоминали паутинки, колышущиеся под летним ветерком. Одного взгляда на них хватило, чтобы мой измученный желудок предупреждающе дернулся. В белом халате, худощавый (чего там, истощенный донельзя), мистер Кин смотрел, как я приближаюсь к прилавку, и его губы кривились в бледной улыбке.