Котовский (Книга 1, Человек-легенда) - Борис Четвериков

- Сейчас мы - ничьи. Ни туда и ни сюда. А завтра как бы не полетели наши головы... Тогда опять будем ничьи.

Но вот и берег. Скорей ступить на него! Берег был тинистый, пахло гнилой рыбой и водорослями.

- Вот и противно пахнет, а родное! - вздохнул Леонтий.

Петр Васильевич безмолвствовал.

Не успели шагнуть в кусты, как нарвались на заставу. Леонтий побежал. А Петр Васильевич поскользнулся и упал. Подумал с горечью:

"Вот где довелось свести все счеты! В болоте, как лягушке какой..."

Однако никто его не схватил, шаги удалялись, по-видимому, его не заметили. Вдали послышался выстрел. Что там произошло? Уж не погиб ли Леонтий?

Петр Васильевич стал осторожно пробираться лозняками. Весь день шел. Ночью тоже шел.

Один раз очутился близко от шоссейной дороги. По дороге скрипел возок, за возком шли мужчина и женщина. Может быть, счастливый случай? Выручат, покормят... А вдруг в них-то и погибель? Перепугаются, выдадут?

Пока Петр Васильевич стоял так, в нерешительности, возок проехал. Так иногда близко-близко проходит человек от человека... и страшится протянуть руку...

Измученный, еле передвигая ноги, Петр Васильевич добрался наконец до Кишинева. Как заколотилось сердце, когда увидел кирпичные заводы на окраине!

Откуда взялся этот железнодорожник, с фонарем, в тулупе? Прятаться было поздно. Оставалось только сделать вид, что не произошло ничего особенного.

- А-а! Петру Васильевичу! А еще говорят, что мертвые не воскресают!

- Да я-то жив пока что. Как вы?

- Помаленьку. Ты что же? Оттуда?

На этот вопрос Петр Васильевич ничего не ответил, будто бы не слышал. Вместо прямого ответа что-то такое пробормотал о погоде, о тяжелой жизни... А сам вглядывался: выдаст или не выдаст? Кондуктор с товарного, так себе человечишка, неважный. Поговорили и разошлись.

И еще через минуту Петр Васильевич обнимал жену и свою Татьянку. Татьянка прижалась к нему. А Марина всплеснула руками, перепугалась, бросилась закрывать на окне занавески... Потом обе наперебой стали рассказывать, рассказывать... и вдруг Марина заметила голодный блестящий взгляд мужа, брошенный им на хлеб. Да ведь он голоден! А они тут с разговорами! Марина отрезала ломоть, он схватил, отвернулся и стал жевать.

- Вы ничего, рассказывайте, не обращайте на меня внимания. А ты, дочка, принеси-ка скорей табачок!

Когда Петр Васильевич закурил, Марина осторожно и вся трепеща спросила:

- А как Мишенька-то наш? Жив?

- Живехонек! Ты о нем можешь не беспокоиться.

- Он тоже придет?

- Конечно, придет! Вот победит революция, и он явится, можете быть уверены! Что касается меня... я пришел... видишь ли, тоскую я... привык к железнодорожному депо, к дому... Ты не подумай, что я дезертировал, меня командир по-хорошему отпустил. Я теперь начну здесь, в тылу врага, сколачивать боевую дружину. Здесь много хороших людей...

- Страшно здесь, - прошептала Марина. - За разговор по-русски сажают... На кого покажут - "большевик", расстреливают без рассуждения... Помнишь машиниста Петро Кащука? Расстрелян. Скворцов - тоже расстрелян... Коваленки - вся семья уничтожена, и дом спалили... Профессор Литвинов как арестовали, так и исчез без следа...

Петр Васильевич слушал, даже козья ножка у него потухла. А Татьянка молча, зажмуривая глаза от счастья, терлась щекой об отцовский рукав, как котенок.

- Ничего, - произнес после долгого молчания Петр Васильевич, как-нибудь все устроится.

И вздрогнул невольно: перед его взором встало серое лицо кондуктора... Предаст или не предаст?

- А я ведь у самого Котовского в отряде состоял! - с гордостью сообщил он потом.

- Тише! - всполошилась Марина и пошла даже к двери, проверила, не подслушивает ли кто-нибудь их разговор. - Одного этого имени достаточно, чтобы они взбесились от ярости!

- Я думаю! Они еще познакомятся с ним! Они еще хорошо узнают, что такое котовцы!

Тут Татьянка приоткрыла глаза:

- Папа, я знаю, кто Котовский! И Миша тоже вместе с ним? А девочек туда принимают?

Всю ночь не спали. Беседовали, горевали...

На рассвете раздался стук. Петр Васильевич на всякий случай ушел за перегородку, а Марина пошла открывать дверь.

Вломилась полиция. Предал кондуктор! Пришли арестовывать большим отрядом, подняли на ноги всю полицию: в донесении указывалось, что "в Кишинев проникли советские агенты". Когда офицер увидел, что перед ним всего лишь один старый и испуганный железнодорожник, он страшно рассердился. Это издевательство! Опять газеты будут высмеивать полицию за ее страхи перед "воображаемыми агентами Коминтерна"!

Татьянка не видела, как это произошло, но услышала странный звук, какой-то хруст и затем стон: это офицер ударил со всего размаху отца.

Марина вскрикнула. Двое полицейских бойко подскочили и выволокли бесчувственное тело арестованного. Офицер потирал руку и тихо ругался:

- Костлявый, каналья! Черт бы его побрал...

Татьянка подошла, посмотрела в глаза этому офицеру... и залепила ему хорошую увесистую затрещину! Она была спортсменка, кстати сказать, и удар был чувствителен.

- Взять ее! - в бешенстве завизжал офицер.

- Татьянка! - вскрикнула Марина. - Что ты наделала!..

Офицер в это время представил, как он является с докладом: "Арестованы старик и девочка, причем девочка надавала мне по морде".

- Отставить! - крикнул он плачущим голосом. - Девчонку не брать! Ну, чего вы на меня уставились, сержант?

И он выскочил на улицу.

11

Пятого марта 1918 года был подписан мирный договор между Румынией и представителями Советского правительства. Румыния обязалась вывести свои войска из Бессарабии в двухмесячный срок. И договор и обязательства были пустой оттяжкой. Этого только и надо было Америке, Англии, Франции: последние приготовления были тем временем закончены, быстро столковались между собой недавние враги - Антанта и Германия. Немецкие войска, нарушив условия Брестского мира, вторглись в пределы Украины. Девятого марта они были под Тирасполем. Красная Армия отступала, отбиваясь.

Отряд Котовского еле выбрался из окружения, пробив кольцо около Раздельной. В сумятице и прифронтовой горячке Котовский встретил Гарькавого.

- Плохо? - спросил Гарькавый.

- Жмут, - ответил Котовский. - Я слышал, что против нас движется немецкий корпус.

- Помните наш разговор перед сдачей Кишинева? - спросил Гарькавый. Не какая-то Румыния, не кто-то отдельный - наступает капитализм, всей громадой, всей слаженной машиной, всей техникой.

- И что же теперь будет?

- Конечно, мы победим.

Оба рассмеялись. Легко и прочно чувствуешь себя, когда говоришь с Гарькавым. Перекинулись словом - и опять расстались. Ни тот, ни другой не думали о себе, о личном.

"Конечно, победим!" - твердил Котовский, прислушиваясь к орудийному грохоту.

- Приказ отходить с боями, - встретили Котовского в штабе.

Командир Тираспольского отряда Венедиктов был окружен людьми и только издали дружески кивнул Котовскому.

Отступление в общем велось планомерно. Когда дошли до Дона, выяснилось, что со стороны реки прижимают белоказачьи войска. Это было уже слишком. И отряд ринулся на врага...

Тираспольский отряд участвовал во многих кровопролитных битвах. В боях погибло немало храбрецов. В одном из сражений был убит и Венедиктов. Остатки отряда впоследствии влились в части 8-й и 9-й армий. Это те, кто не остался навеки в ковыльных степях возле Дона, чьи кости не овевал степной ветер, не палило солнце, не омывали дожди.

12

Тяжелые испытания обрушились на Украину. Красивые города, живописные села и станицы переходили из рук в руки. Вся Украина пылала. Вся она, цветущая, напевная, солнечная, была превращена в огромное поле сражения. Трудное было время! Рыскали петлюровские банды по глухим дорогам. Клялись в верности всем, кто дорого платит, и опять изменяли, и непробудно пьянствовали, и безжалостно грабили всех, кто попадется, новоявленные атаманы: Маруся, Добрый Вечер, Струк, Хмара, Черт, Лыхо, Клепач... По каждой водокачке обязательно била из-за косогора какая-нибудь трехдюймовка. Поезда сутками стояли на полустанках. В вагоны врывались вооруженные, проверяли документы и тут же, у насыпи, расстреливали.

Тифозные валялись на перронах. Мешочники на крышах вагонов пили морковный чай.

Все сдвинулось и переместилось.

Кто бежал от голода, кто дезертировал, кто занимался спекуляцией... В каждой волости имели хождение свои особые деньги, выпущенные черт знает кем и черт знает на каком основании. Здесь "керенки", там "колокольчики" и гетманские "лопатки"... Иные ассигнации были громадны, как афиши, другие печатались на паршивых клочках бумаги, и на те и на другие ничего нельзя было купить. Не было мяса. Не было хлеба. Не было керосина. И под каждой деревней был фронт.

Немецкие оккупанты грабили украинские клуни, английские корабли проследовали в Черное море через Дарданеллы. Французское правительство слало контрреволюционным генералам заем.