Тиран - Кристиан Камерон

Тот осматривал копыта своей лошади. Переднюю ее ногу он зажал между коленями, а в зубах держал кривой нож.

— Доброе утро, — сказал он, не вынимая нож.

Киний неловко поклонился: тяжесть доспехов делала его неуклюжим.

— Я не хочу задерживать тебя, господин. Но у нас мало сменных лошадей, и мы не сможем ехать быстро.

Царь поставил ногу коня на землю, дружески похлопал его и начал затягивать подпругу. Кинию по-прежнему непривычно было наблюдать, как царь сам затягивает подпругу. Это мешало ему поверить, что тот же царь способен выставить тридцать тысяч всадников.

Убедившись, что подпруга затянута, царь махнул плетью высокому светловолосому мужчине с огромной бородой, с ног до головы одетому в красное. На совете он сидел слева от царя.

— Матракс, ты мне нужен!

Матракс подъехал на рослом гнедом жеребце. Тучный, с животом, наплывающим на пояс, но руки у него как стволы небольших деревьев, а ноги огромны. Его красная шапка оторочена белым мехом, а от плеч до локтей идут золотые пластинки с изображением поцелуя Афродиты. Они с царем обменялись несколькими словами. Киний был уверен, что прозвучали слова «лошадь» и «снег». Потом оба посмотрели на него. Матракс широко улыбнулся.

— Ты друг царь! — сказал он. — Хороший друг. Царь дает лошадей. Идем! Видеть лошадей, брать.

Киний позвал Ателия, а Эвмену сказал:

— Не хочу быть в долгу за этих лошадей. Скажи, что нам нужно всего несколько запасных.

Эвмен, запинаясь, начал вспоминать слова сакского языка, но царь покачал головой.

— Просто возьми. У меня их еще несколько тысяч. Я хочу одного: быстро ехать и побыстрей покончить с этим. Мои люди будут ждать здесь, и нам предстоит еще долгая поездка на север, когда эта закончится.

Слова дружеские, но тон повелительный. Этот дар из тех, от которых нельзя отказаться.

Киний велел Ателию, уже сидевшему верхом, ехать за Матраксом. Скиф вернулся с вереницей крепких стенных лошадей и двумя большими боевыми конями. Оба были светло-серые, как только что выплавленное железо, с черными полосами вдоль спины.

Киний смотрел, как они подходят, оценивая их размер и силу. Он был так поглощен этими конями, что едва не столкнулся с Кам Баккой. Она крепко взяла его за плечи и посмотрела в глаза. У нее глаза были темные, карие, почти черные даже при блеске снега. Она заговорила, почти запела. Царь подошел и остановился рядом.

— Она говорит: «Не пытайся пересечь реку без моей помощи».

Царь удивленно вскинул брови. Прорицательница улыбнулась, все еще держа Киния за плечи, и он заглянул в ее карие глаза — глубоко, туда, где ждут сны и в темноте растет дерево…

Но вот он снова стоит на снегу, а она говорит:

— Ты не должен уезжать, не поговорив с моей племянницей, — на чистом греческом.

Царь повернулся и посмотрел на нее — орлиный поворот головы, орлиный взгляд. Киний это заметил.

Но прорицательница не обращала внимания на царя. Она протянула руку и прикрепила к уздечке лошади Киния амулет. Уздечка простая, всего-навсего полоска кожи с бронзовыми удилами. Хорошая сбруя и боевой конь — в безопасности, в Ольвии. Амулет железный — лук со стрелой.

— Он меня согреет? — с улыбкой спросил Киний.

Царь нахмурился.

— Не шути с Кам Баккой. Она не продает свои амулеты, но счастлив тот, кому она дает их. Какую реку ты можешь пересечь без нее?

— Мне снилась река, — ответил Киний.

Смотрел он на Страянку, которая стояла на грязном снегу у царского шатра, отдавая распоряжения людям, загружавшим повозку. Киний снова посмотрел на царя. У того в глазах была осторожность, лицо замкнутое.

— Она говорит: «В следующий раз тебе приснится дерево. Не поднимайся на него без меня». — Царь потер подбородок, не умея по молодости скрыть свой гнев, но Киний не понимал, из-за чего он сердится. — Так говорит прорицательница, Киний. Ты что, тоже Бакка?

Киний сделал знак отвержения.

— Нет. Я простой конник. Филокл — философ.

Его отказ, очевидно, был переведен, потому что Кам Бакка что-то сердито сказала, а потом, явно смягчившись, погладила его по голове, как ребенка.

— Она говорит: тот, кто читает стихи, хороший человек, но она никогда не видела его и он не идет вдоль реки. И еще говорит, — царь помолчал, прищурился, — что тебе придется решать, куда бы ты ни повернул. Я думаю, она говорит о войне с Македонией. — Кам Бакка легко шлепнула царя по плечу. — А мне говорит, что не моего это ума дело, я только ее рот. — Царь снова нахмурился, отроческая капризность боролась с врожденным добродушием. Какому сатрапу, какому царю царей могли так приказывать его же люди?

Царь начал собирать свое оружие: тяжелый колчан, в который помещаются лук и стрелы, — горит[57]; короткий меч в тяжелых ножнах на сложно разукрашенном поясе; ведро с копьями, которое крепится к седлу. Кам Бакка снова потрепала Киния по голове, потом взяла за плечи и развернула так, чтобы он смотрел в сторону госпожи Страянки.

Страянка поймала его взгляд и отвернулась. Ее равнодушие было чуточку неестественным: молодой человек принял бы ее действия за полное неприятие, однако Киний повидал мир и понял, что на самом деле она хочет его внимания. И не мог не улыбнуться, направляясь к ней. Переводчика с ним не было, но, учитывая последний случай с переводчиком, так даже лучше.

Когда он приблизился к Страянке, она приветственно протянула руку.

Повинуясь порыву, он снял с плаща пряжку с головой Горгоны и положил ей в ладонь. Рука у нее была теплее, чем у него, с грубыми мозолями на ладони и бархатно-гладкая на тыльной стороне, чего он не помнил; этот контраст между жесткой ладонью, которая владеет мечом, и мягкой тыльной стороной напомнил ему стихи или первый весенний цветок, — одобрение, удивление, благоговение.

Вначале она не смотрела ему в глаза — но и не отвергала его прикосновение. Через плечо отдала приказ, потом посмотрела на застежку, улыбнулась и взглянула на Киния. Она выше, чем ему казалось. Глаза у нее — карие крапины посреди лазури, почти на одном уровне с его глазами.

— Иди с богами, Ки-ни-ий, — сказала она. Снова посмотрела на голову Горгоны — прекрасная работа афинского мастера — и улыбнулась. Он чувствовал ее запах, запах древесного дыма и кожи. Ее волосы нуждались в мытье. Кинию хотелось поцеловать ее. Он не думал, что это хорошая мысль, но желание было так сильно, что он отступил на шаг, чтобы тело его не выдало.

Она вложила ему в руку свою плеть. Повторила:

— Иди с богами. — И отвернулась, сразу заговорив с человеком, который нес груду овчин.

Сев верхом, Киний стал разглядывать плеть. Он раньше никогда не пользовался кнутом и презирал его, как орудие горе-наездника. У этой плети рукоять была сделана из чего-то очень твердого, но гибкого. Он чувствовал, как она движется под его рукой. В гибкую сердцевину были вделаны перемежающиеся кожаные и золотые кольца. На коже изображения мужчин и женщин, которые вместе охотятся верхом, эти картины покрывали рукоять от крупного агата на верхушке до собственно хлыста. Прекрасная вещь; слишком тяжела, чтобы бить лошадь, но годится, чтобы показывать, и очень удобное оружие. Он несколько раз согнул хлыст. За ним садились верхом его молодые люди. После недели езды с саками им это давалось лучше, и сегодня все были в панцирях, шлемах и плащах. Поигрывая плетью, Киний занял место во главе.

Аякс приветствовал его. Он уже стал опытным гиперетом — люди аккуратно построились. Киний ответил на приветствие.

— Из тебя вышел отличный воин, Аякс, — сказал он. — Мне будет жаль, когда ты уедешь домой, жениться на богачке и торговать.

Аякс ослепительно улыбнулся.

— Господин, ты когда-нибудь хвалишь без того, чтобы у твоих слов оказалось жало?

Киний снова согнул плеть.

— Да. — Он улыбнулся Клиоменеду. — Клио, сегодня ты выглядишь взрослым. — И обратился ко всем: — Господа, готовы к трудному переходу? Царь намерен проделать путь в два дня. Это означает: по десять часов в седле. Не могу допустить, чтобы кто-нибудь отстал. Все готовы?

— Да! — закричали все.

Саки прервали свои занятия и посмотрели на них. Потом снова занялись приготовлениями.

Подъехал Филокл на одном из сакских боевых коней — отличном животном, с мощными мышцами.

— Эту лошадь дал мне царь. Должен сказать, он щедр. — Он осмотрелся и прошептал: — И не самый большой твой поклонник, Киний.

Киний приподнял бровь.

Филокл развел руки и опустил голову — универсальный греческий жест, означающий: «Умолкаю».

Киний покачал головой и вернулся к злобе дня.

— Я не смог найти такую крупную лошадь. Превосходное животное, Филокл. Не слишком утомляй его в снегу.

— Ба, ты уже сделал из меня кентавра, Киний. — Филокл широко улыбнулся. — Если не сотрешь с лица эту глупую блаженную улыбку, люди могут подумать, что ты счастлив.