Вепрь - Олег Егоров

— Ты думаешь? — Я замешкался у двери, и она, словно щит наступающего воина, оттеснила меня в сторону.

— Что за бардак? — На пороге стоял высокий и прямой мужчина в белом. — Вы где находитесь?

Длиннополый медицинский халат, низко надвинутая шапочка и марлевая повязка позволяли видеть лишь его серые колючие глаза. Одним взором он окинул всю диораму и фыркнул, точно строптивый конь.

— Да, — подержал я его охотно. — Где мы находимся?

С десяток секунд ушло у нас на изучение друг друга, хотя меня больше волновала не его импозантная, как я убедился несколько позже, внешность, а следы крови на ветеринарных доспехах.

— Прежде всего с кем имею честь? — обратился он ко мне иронически.

— Да! С кем? — Дулом "Вальтера" я подтолкнул его туда, откуда он явился. — Кто вы, Михаил Андреевич Белявский?! Потерявший ли остатки этой самой чести на службе у христопродавцев алхимик? Ветеринар ли, возомнивший себя спасителем рода человеческого? Или же заурядный пожиратель детей? Где Паскевич?!

Отступая под моим напором в медицинский кабинет, он молча сверлил меня злыми глазами. Наконец-то я проник в их секретную лабораторию. Это была она, святая святых господ, ничего святого давно не имевших.

Настя больно вцепилась в мое предплечье. Смятение охватило ее, точно как и меня, в виду представшей картины. А увидели мы всего лишь кресло.

Пустое кресло.

— Он мертв, — раздраженно ответил академик на мой последний вопрос. — Я не считаю своим долгом, но — извольте. Коль скоро вы сюда попали, вы вправе требовать объяснений.

— Мы — вправе, — подтвердил я наши полномочия, покосившись на Анастасию Андреевну. — Эта девушка, сударь, приходится вам внучкой. Она ждет объяснений, как ждут их отцы и матери замученных детей. Они, конечно, рабы вашего сиятельства. Мы понимаем-с! Но все они — вправе!

Последние слова, не сдержавшись, я выкрикнул с болью и яростью.

— Хорошо же! — Сдернув с лица марлевую повязку, зоотехник человеческих душ презрительно рассмеялся. — Вы сами напрашиваетесь! А ведь вас уничтожат!

— Нас уже, дедушка. — Вглядываясь в его искаженные морщинами черты, Настя побледнела. — Ты это сделал. Ты убил своего сына и мою мать. Ты отнял жизнь у жены своей, Ольги Петровны. Теперь ты грозишь отнять у меня жениха.

Индифферентно он выслушал ее обвинения.

— Дай мне пистолет, Сережа, — обернулась ко мне Анастасия Андреевна. — Я сама. Это наше семейное дело.

Не смея перечить, я передал ей "Вальтер", и она прицелилась прямо в лицо зоотехнику. Еще мгновение, и грянул бы выстрел.

— Постой, — я опустил ее руку. — Где Захарка, доктор?

— С мальчиком все в порядке. — Сообщение Михаила Андреевича определенно отсрочило его кончину. — Операция не состоялась. Можете вернуть его домой, но сейчас он спит.

Обогнув Белявского, я раздвинул пластиковую занавеску. Мне открылась операционная. В атмосфере витал едва уловимый запах эфира. Я приблизился к пареньку, лежавшему под бестеневой лампой. Мощный осветительный прибор бездействовал, отливая в сумерках голубоватым цветом своего никелированного диска. На цинковом столе были расставлены стеклянные банки с ярлыками, надписанными по латыни, а также разложены шприцы и полный набор хирургических инструментов. На лбу у меня выступила испарина, а ладони моментально вспотели. Сам по себе инструмент меня пугал не больше, чем штык в руках Тимофея. Но для чего совершались эти приготовления?

Пощупав на запястье мальчика пульс, я убедился что он жив. Рядом с ним покоилась кислородная маска, от которой тянулся резиновый шланг к баллону с вентилем. Вся голова Захарки, обритая наголо и смазанная какой-то темной гадостью, ощетинилась вживленными под кожу тонкими, словно иглы, электродами. Подсоединенные к ним разноцветные провода уползали в какие-то осциллографы и прочие приборы, контролирующие, надо полагать, жизнедеятельность организма в ходе операции. Некоторые устройства напоминали реквизит научно-фантастических фильмов. Особенно те, что похожи были на телевизоры, укомплектованные странной клавиатурой с латинскими буквами. Если о низкочастотных генераторах, преобразователях и усилителях слабых импульсов я мельком слышал в чуждой мне компании радиоманьяков, проявить интерес к увлечению которых я мог разве что после третьей бутылки рома, то о том, как выглядит компьютер, даже не догадывался.

Заметил я и придвинутые вплотную к соседней стене четырехколесные носилки с чьим-то телом, окоченевшим под накрахмаленной простыней. Подняв ее за уголок, я обнаружил заведующего клубом. Паскевич лежал на животе, прислушиваясь к резиновой подстилке. Я перевернул его на спину. Для этого мне пришлось расстегнуть ремешки, обхватывавшие его запястья и щиколотки.

Голова генерала была по самую шею туго обмотана марлей, отчего он смахивал на Христову невесту. Лицо Паскевича исказила безобразная гримаса. Зубы его намертво впились в какой-то каучуковый брусок. На полу валялся шлем, похожий на те, в каких щеголяли первые авиаторы: металлический, но обеспеченный кожаными ушами. От шлема тянулись такие же разноцветные провода, как и от головы мальчика, и они были подсоединены к той же футуристической электродоилке. Наклонившись, я обнаружил, что вся изнанка шлема была сплошь усажена короткой стальной щетиной. Только величайший инквизитор мог сотворить похожую штуковину. Испанский сапог с ней рядом не стоял. Тот, на кого надели бы эту каскетку, мог отречься, я полагаю, даже от собственного имени. Поискав пульс на запястье Паскевича, я обратил внимание на едва заметный след внутривенного укола. Пульс я, разумеется, не нашел. И без того было ясно, что заведующий клубом давно отбросил копыта. "Ну что ж, в известном смысле они сняли грех с моей души", — подумал я тогда, помню, с облегчением.

"Нас посмертно увольняют", — сто лет назад признался мне Паскевич. Если б его не "уволил" академик, мне пришлось бы взять на себя эту гуманитарную миссию. И, ей-богу, я бы взял ее. А так мне осталось забрать мальчика, освободив предварительно его голову от электродов. С Захаркой на руках я вышел к родственникам.

В их отношениях мало что изменилось. Настя, вздрагивая от ненависти, держала собственного деда на прицеле. Ветеринар же, сидя в кресле, зачехленном рыжей клеенкой с плохо затертыми пятнами крови, смотрел прямо на нее. Эти-то пятна и привели меня с Анастасией Андреевной в состояние оторопи, когда мы только вошли.

— Всего пять часов назад бегал таким живчиком и поди ж ты! — обратился я к Михаилу Андреевичу. — Но точка на вене подозрительная.

— Укол, — равнодушно ответил Белявский. — Местный наркоз. Не те уж годы, чтоб ложиться под общий. Сердце могло не выдержать.

— А так — выдержало?

Задетый моим язвительным замечанием, ветеринар слегка нахмурился.

— Нет. И так не выдержало.

— Нешто мы не понимаем, — подвел я черту. — Местный наркоз. Пустыревский, одним словом. Коля Плахин такого же отведал?

"В конце концов, это их внутренние разборки. — Я решил больше не касаться смерти генерала. — Даже если Паскевич до смерти надоел академику своими вечными понуканиями и тот отослал заведующего вместе с его неоперабельным раком в царство теней, меня это не касается. Наоборот, меньше проблем".

— Одеяло у вас есть? — обратился я заново к Белявскому.

— Не сочтите за труд наведаться в бельевую. — Его высокомерный подбородок указал направление на фанерный двухстворчатый шкаф.

Там оказались и свернутые байковые одеяла, и простыни, и наволочки с пододеяльниками. "Любопытно, кто в этом засекреченном отряде служит прачкой? — мысленно поинтересовался я, заворачивая спящего мальчика. — Не иначе как тот же Семен. Даром что он меня в проруби вызывался прополоскать. Палач, дворецкий — все в одном лице. Возможно, и повар. Но это вряд ли. Одержимые — народ неприхотливый: дерьмо готовы жрать, лишь бы не уклоняться от намеченной цели. Кстати, о цели".

— Ты не стреляй в него пока, — попросил я Анастасию Андреевну. — И как вы намерены были использовать мальчишку? В качестве донора? Вы ведь не генералу собирались продлить его бренное существование! Вы себе желали его продлить! Ваша деятельность вам куда важнее, чем суета поднадоевшего куратора! И вы упорно выбирали того из деревенских пацанов, чья ДНК устроила бы вас по каким-то параметрам, так?!

— Не совсем, не совсем, — усмехнулся Белявский. — К тому же вы оперируете понятиями, о которых понятия не имеете, извините за каламбур.

— Это вы оперируете, — отразил я его выпад. — Полагаю, то была ваша последняя операция.

— Вы серьезно так полагаете, зять мой? — На слове "зять" Белявский сделал заметное ударение.

Настя пошатнулась. Мы с ней поняли зоотехника одинаково.