Сантрелья - Тамара Вепрецкая

Мы вошли в довольно темное помещение со сводчатыми потолками. Вдоль стен ютились грубые лавочки, в нишах примостились небольшие деревянные скульптурки Богоматери и святых. В алтарной части между двумя узкими окнами висело большое деревянное распятие, а под ним на столе стояли массивные подсвечники с высокими свечами и церковная утварь. Падре Эстебан отдавал там какие-то распоряжения двум церковным служкам. Окна часовни, вероятно, были заделаны слюдой. Солнечный свет как-то нереально преломлялся через нее и отражался прямо на тонзуре святого отца, заставляя ее весело и несерьезно блестеть. Это вызвало у меня невольную улыбку, не ускользнувшую, однако, от проницательного, всепроникающего взгляда священника.

— Что ж, это приятно, что ты заходишь в храм божий с улыбкой на устах, — проворковал он сладким голосом. — И все же, дочь моя, тебе в твоем положении куда более пристало входить сюда со смирением и благоговением.

Я пожала плечами в знак того, что плохо поняла его тираду. Тогда он воздел глаза к небу, затем опустил голову, тем самым показывая, как мне следовало поступить. Я смиренно опустила голову.

— Сын мой, — обратился падре к дону Альфонсо, — благодарю вас. Я попробую наставить эту особу на путь истинный. Думаю, вы можете вернуться к своим делам.

Хитрый священник намекал, что хочет остаться со мной с глазу на глаз. Служек он уже отпустил.

— Девица сия находится под моим надзором, — откликнулся молодой хозяин. — Мое присутствие при вашей беседе позволит мне доложить отцу о ее поведении.

— Я полагаю, у меня не возникнет трудностей в общении с ней, — вновь исключительно вежливо возразил падре. — Я не смею вас задерживать. А дону Ордоньо я сам расскажу обо всем, что касается этой девицы.

— Отец приказал не спускать с нее глаз, — парировал молодой человек. — Я понаблюдаю, насколько она привержена Христу.

Падре Эстебан зыркнул недобрым взглядом на дона Альфонсо, но заговорил опять спокойно, даже вкрадчиво:

— Сын мой, вы, безусловно, послушный и добропорядочный христианин. И я очень ценю ваше радение о порученном вам деле. Но уверяю вас, я радею о нем столь же много, и вы смело можете положиться на меня и посвятить себя исполнению многочисленных ваших обязанностей. В случае же необходимости, я непременно пошлю за вами.

Молодой хозяин прошел вглубь церкви, сел на лавку у стены и заявил:

— Я никуда не уйду, святой отец. Я исполню свой долг до конца. Здесь я вам не помешаю.

Я поразилась твердости характера этого малого. В схватке с хитрым, изворотливым священником дон Альфонсо одержал полную победу. Его упорство и сознание своей правоты заставили падре Эстебана понять, что настаивать и дальше на его уходе становилось неприличным, и святой отец смирился.

— Подойди сюда, дитя мое, — ласково обратился он ко мне.

Этакая отеческая нежность пугала и настораживала. Я приблизилась к алтарю.

— Ты христианка? — столь же участливо поинтересовался он. — Поклянись на Библии говорить правду и только правду.

И он жестами показал мне на всякий случай, что я должна сделать. Я положила руку на Священное Писание и не погрешила против истины, ибо действительно я крещеная христианка. Дальше я начала судорожно вспоминать историю. Сейчас, находясь вдали от книг, где я могла бы перепроверить любую информацию, я обнаружила всю поверхностность моих знаний истории, всю их шаткость при соприкосновении с реальной историей. Если бы святого отца что-то не устроило в моем поведении в храме, я могла бы сослаться на то, что я — восточная христианка, знакомая с обрядами по византийскому образцу. Но я даже не была уверена, что Византия тогда уже называлась Византией. Это меня позабавило, напомнив мне одну девчушку-студенточку, однажды во время лекции задавшую мне наивный вопрос:

— Елена Андреевна, а люди, жившие до нашей эры, знали, что они живут до нашей эры?

Теперь я сама оказывалась столь же наивной и невежественной, потому что никогда не выясняла, когда собственно Византия обрела свое название. Я понимала, что разделение церкви еще не произошло, ибо я находилась в начале одиннадцатого века, а официально католицизм размежевался с православием в 1054 году. Я знала наверняка, что уже имелись различия в обрядах и богослужении западного и восточного христианства, между которыми, по летописи, делал князь Владимир выбор, когда крестил Русь. Но я не имела понятия, ни в чем состояло отличие, ни как в одиннадцатом веке проявляло себя православие, ни даже как византийцы накладывали крестное знамение. Это был круг специальных вопросов, которыми я как преподаватель всемирной истории «галопом по Европам» просто не задавалась. Оставалось лишь уповать на то, что падре Эстебан тоже был не в курсе, как крестились византийцы, и что он относился к восточным единоверцам лучше, чем, скажем, к мусульманам или еретикам. В конце концов, рассуждала я про себя, отправит же римский папа уже после разделения церквей в помощь византийцам отряды в Первый Крестовый поход. Значит, византийцы все же еще рассматривались как люди единой, христианской, веры.

— Допустим, — кивнул падре, когда я поклялась на Библии. — Откуда ты?

Этому вопросу меня, конечно, обучили: я уже не могла сослаться на непонимание. Я только опять с исторической точки зрения сомневалась, каким образом могла русская очутиться в Испании, но, с другой стороны, пути Господни неисповедимы. И я решилась.

— Моя земля — Русь.

Увы, еще не наступила эпоха Ярослава Мудрого, когда Русь могла быть известной, по крайней мере, во Франции, потому что он выдал свою дочь Анну за франкского короля Генриха Первого. Тем более не пришло еще время Всеволода Ярославича, который женил своего сына Владимира Мономаха на принцессе Гите, дочери английского короля Гарольда.

Однако, священник склонил голову, якобы, принимая мой ответ.

— Кто ты?

— Я — Элена, дочь русского князя Андрея.

Проверить мои слова он не мог, он либо принимал их на веру, либо отвергал, поэтому содержание моей лжи никак не влияло на судьбу: не в состоянии было ни спасти меня, ни погубить.

— Как ты попала в Кастилию?

— Мой отец ездил с посольством к франкам, — отчаянно сочиняла я. — А когда его миссия завершилась, мы отправились путешествовать. Мы стали жертвой мусульманского отряда. Мне удалось скрыться, а отца захватили в плен. И я пошла искать его повсюду.

Далее я поведала историю о нападении на меня неведомого всадника недалеко от замка дона Ордоньо.

— Из беды меня выручил дон Сакромонт, за что я очень благодарна ему, — завершила я свой рассказ.

Святой отец расхохотался, и подобная реакция на мои слова показалась мне неуместной. Впрочем, я нещадно коверкала фразы, выказывая совершенное незнание языка, что, вероятно, и рассмешило моего духовного наставника.

— Помолимся, дочь моя, — воздев руки к небу, торжественно провозгласил падре Эстебан, в мгновенье ока сменив смех на глубокое раздумье. — Прочитай «Pater».

Я подумала, что речь идет об «Отче Наш» и возблагодарила Бога, ибо эту молитву я знала наизусть, но тут я вдруг осознала, что я произношу ее не на греческом языке, как, по всей вероятности, делали бы византийцы. Мне оставалось молить Бога, чтобы падре принял церковно-славянский за греческий. И я начала старательно читать молитву. Дон Эстебан внимательно слушал, а потом мягко, но требовательно попросил:

— А теперь по латыни, дочь моя.

Я пожала плечами.

— Что ж! — падре вздохнул, словно решение, которое он собирался принять, казалось ему тягостной обязанностью. — Ты стала наложницей неверного араба. Это тяжкий грех.

Я склонила голову и молчала.

— Ты стала наложницей мусульманина? — возвысив голос, он превратил свое утверждение в вопрос.

Я вскинула на него непонимающий взгляд.

— Стала ли ты, дочь моя, наложницей? — вкрадчиво и ласково переспросил он, подходя ко мне ближе.

Ах, вот оно что! Его не заинтересовало мое сомнительное происхождение из далекой неведомой страны, его не насторожило мое сомнительное знание каких-либо христианских обрядов, но его возмущала моя возможная связь с Абдеррахманом, и на этом он и строил основное свое обвинение. Если бы только этот священник знал, что в таком случае я согрешила бы не только с мусульманином, а и с язычником в одном лице!

— Нет, святой отец, — твердо ответила я, и это была святая правда.

— Ложь еще более тяжкий грех, — прошипел падре Эстебан: правда была ему не нужна.

Послышался шорох в конце зала, и я вспомнила о присутствии дона Альфонсо.

— Нет, — повторила я громко и дерзко.

И вдруг священник артистически вскинул руки и возопил:

— Ложь еще более тяжкий грех, дочь моя!

Я пожала плечами. Святой отец явно не нуждался в повышении квалификации по актерскому мастерству.