Русская политическая эмиграция. От Курбского до Березовского - Алексей Щербаков

Порешав текущие вопросы, делегаты заодно прошлись по конкурентам.

«Съезд констатирует, что „социалисты-революционеры“ являются не более как буржуазно-демократической фракцией, принципиальное отношение к которой со стороны социал-демократии не может быть иное, чем к либеральным представителям буржуазии вообще…

Съезд решительно осуждает всякие попытки объединения социал-демократов с «социалистами-революционерами», признавая возможным лишь частные соглашения с ними в отдельных случаях борьбы с царизмом, причем условия таких соглашений подлежат контролю центрального комитета».

Но тут разразился скандал. Возник он, казалось бы, по не слишком серьезному поводу – по пункту Устава партии, определявшему членство. Мартов предложил такой:

«Членом партии признается всякий, принимающий ее программу, поддерживающий партию материальными средствами и оказывающий ей регулярное личное содействие под руководством одной из ее организаций».

А вот у Ленина было иное мнение: «Членом Российской Социал-Демократической Рабочей Партии считается всякий, признающий ее программу и поддерживающий партию личным участием в одной из партийных организаций».

Казалось бы, в чем разница – и стоила ли эта разница в словах жарких дискуссий? Очень даже стоила. Вопрос ведь был в том, какую партию революционеры хотели иметь?

Мартов пояснял свою позицию так: «Чем шире будет распространено название партии, тем лучше.

Мы можем только радоваться, если каждый стачечник, каждый демонстрант, отвечая за свои действия, сможет объявить себя членом партии».

Г. С. Аксельрод заходил с другой стороны: «Возьмем, например, профессора, который считает себя социал-демократом и заявляет об этом. Если мы примем формулу Ленина, то мы выбросим за борт часть людей, хотя и не могущих быть принятыми непосредственно в организацию, но являющихся тем не менее членами партии».

Но Ленин как раз не хотел иметь в партии таких вот профессоров. А точнее – ничего не делающих болтунов. С его точки зрения, разделять взгляды – этого мало. Нужно ещё и работать. И с точки зрения эффективности он был абсолютно прав. Любители поговорить никому и никогда пользы не приносили.

Интересна была позиция Троцкого. Вообще-то Лев Давидович был за жесткую партийную дисциплину, но… он не распространял эти требования на себя. Напомню, что он ездил с лекциями и был «сам себе режиссер». Так что в итоге Троцкий выступил против Ленина, хотя впоследствии отошел от меньшевиков и на некоторое время вообще отдалился от деятельности РСДРП.

На съезде были продавлены ленинские формулировки. Так и началось знаменитое разделение РСДРП на две фракции – меньшевиков и большевиков.

«В сентябре 1903 года на совещании 17 меньшевиков в Женеве было создано бюро меньшинства. В его состав вошли Ю. О. Мартов,

Ф. И. Дан, А. Н. Потресов, П. Б. Аксельрод и Л. Д. Троцкий. Совещание выдвинуло программу действий, предусматривающую захват в свои руки центральных партийных учреждений и местных комитетов. Бюро приняло решение об издании своей газеты „Крамола“».

Однако победа была относительной – в ноябре 1903 года Ленина выпихнули из редакции «Искры». Впрочем, к этому времени газета уже потеряла своё значение как организующая и направляющая сила.

Значение этого раскола сильно преувеличено, особенно советскими историками, две и более тенденций в политической партии являются, скорее, нормой. Так, в сегодняшней КПРФ их, по крайней мере, три. И ведь, что самое главное, отчаянный лай шел прежде всего в эмиграции. В России на все эти разборки часто просто не обращали внимания.

Тем временем Парвус и Троцкий заняли отдельную позицию, связанную с созданной первым теорией «перманентной революции». Да-да. «Бренд» троцкизма придумал именно Парвус.

«Эта идея была взята на вооружение Парвусом в его прогнозах мирового развития. Однако, в отличие от Маркса и Энгельса, он включал в цепочку событий, которые должны были изменить облик планеты, не только пролетарские революции, но и империалистические войны, а также интеграционные процессы в капиталистических странах. Если Маркс и Энгельс считали, что ликвидация национальных границ станет возможной лишь после победы пролетарских революций в развитых странах мира, то Парвус полагал, что это может произойти и при капитализме. По словам Дейчера, „центральной идеей Парвуса являлось положение о том, что по мере развития капитализма национальные государства отжили свой век… Судьбы континентов стали взаимозависимыми“».

Любимой темой Парвуса стала идея Соединенных Штатов Европы. То есть нечто, напоминающее современный ЕС, только в социалистическом варианте. Правда, с той разницей, что в эти Штаты должна входить и Россия. Однако, если присмотреться, дело обстояло куда сложнее. Фактически России предлагалась роль спички для разжигания если не мирового, то уж точно – евразийского пожара. А что дальше с ней будет… Какая мелочь по сравнению с мировой революцией…

Троцкому эти идеи были очень по душе. Он и раньше любил поговорить о «российском варварстве». А теперь уже совсем не стеснялся.

«Если сравнивать общественное развитие России с развитием европейских стран, взяв у этих последних за скобки то, что составляет их наиболее сходные общие черты и что отличает их историю от истории России, то можно сказать, что основной чертой русского общественного развития является его сравнительная примитивность и медленность… Русская общественность складывалась на более первобытном и скудном экономическом основании».

«Новые отрасли ремесла, машины, фабрики, крупное производство, капитал представляются – с известной точки зрения – как бы искусственной прививкой к естественному хозяйственному стволу».

«С этой точки зрения можно… сказать, что вся русская наука есть искусственный продукт государственных усилий, искусственная прививка к естественному стволу национального невежества».

Собственно, в этом и заключается суть троцкизма, который на самом-то деле и является истинным марксизмом. Еще Михаил Бакунин, полемизируя с марксистами, отмечал: те на самом-то деле мечтают, чтобы немецкие рабочие стали своего рода «коллективными колонизаторами». Что-то знакомое? Да, именно так. Эти ребята, вдохновленные идеями национал-социализма, перли на нас в 1941 году…

И если большинство русских марксистов в силу понятных причин постепенно от этой темы отходили, то у Троцкого пиетет, пусть не перед немцами, а перед Европой, выражен в законченном виде. Если внимательно читать пассажи Троцкого, увидим: речь идет не о всемирной революции, а о том, чтобы построить социализм в Европе за счет всех остальных. Национал-социалисты говорили то же самое.

Соответственно, Троцкому куда интереснее были деятели международного социалистического движения, нежели российские товарищи. Так что на некоторое время Троцкий от них отдалился. Однако полностью раствориться на просторах европейского социалистического движения он не мог, хотя, возможно, и хотел. Ведь без России он никого не представлял. А Троцкий не являлся самодостаточной фигурой, какой, к примеру, для анархистского движения был князь Петр Кропоткин. Того ценили прежде всего как ученого и идеолога. Троцкий ни тем, ни другим не являлся никогда. Так что с российскими эмигрантами он не ссорился.

И ведь, как мы увидим дальше, когда наступила революция, он сделал для нее побольше, чем они все…

У конкурентов, эсеров, тоже было весело. Впрочем, обе революционные организации отметились и во взаимной сваре. Точнее, свара-то была постоянной, просто время от времени она усиливалась.

Так случилось и во время Амстердамского конгресса II Интернационала, начавшегося 14 августа 1904 года. На нем оказалось многовато тех, кто объявлял себя представителями российских трудящихся.

«Как известно, создание социал-демократической партии было провозглашено в Минске весною 1898 г.: об образовании партии с.-р. мы объявили почти четырьмя годами позднее, в январе 1902 года. Полномочия на представительство с.-д. в Социалистическом Интернационале, полученные Г. В. Плехановым, были признаны без задержек.

Дело с нами было сложнее: когда мы постучались в дверь Интернационала, Россия в нем была уже представлена не только Плехановым, но и еще его соперником „рабочедельцем“ Б. Кричевским, вынесенным на гребне волны нового прилива с.-д. элементов, получивших кличку „экономистов“. Это уже само по себе затрудняло наше положение: согласятся ли поставить для русских третий стул? Не найдут ли этого как бы „премией за раскол»? Но к этому времени фонды более умеренного „рабочедельчества“ успели упасть, а фонды „революционной социал-демократии“, представленной Плехановым, сильно подняться.