В объятиях воздуха. Гимнастка - Юлия Туманова

голубоглазый блондин только строит из себя ее яростного поклонника, ничего не зная о настоящей Веточке.

— Вы плачете?

— И не собираюсь. И вообще, это не ваше дело!

— Я не могу вас так оставить. — Он присел на подлокотник кресла и склонился над Веточкой. — Хотите, я сбегаю за цветами? Сразу не догадался принести…

Вета слабо улыбнулась.

— Это ни к чему, я не люблю цветы. Если только в горшках или на лужайке перед домом. А эти срезанные бедняжки в целлофане кажутся мне чем-то ужасным.

— Вы забавная…

— Ура, вы нашли для меня новый эпитет. Ваши первоначальные комплименты были довольно банальными.

Алексей смотрел на нее с неподдельным интересом и улыбался.

— Простите меня, это всего лишь домашняя заготовка. Импровизация всегда кажется интереснее. Как в ваших выступлениях…

Веточка напряглась при его последних словах.

— Что вы этим хотите сказать?

— Ничего особенного, — пожал он плечами, — просто похвалил ваши импровизированные выступления. Хотя мне вообще нравится ваш стиль, чувствуется мастерство и вместе с тем детская непосредственность.

— Вы спортивный журналист? — уточнила Веточка.

Забродин посмотрел на нее внимательно, чуть сощурив глаза.

Девушка почему-то никак не могла отделаться от ощущения, что он избегает вопросов о своей работе. Это выглядело бы вполне объяснимым, если бы Алексей служил в КГБ или, на крайний случай, следователем по особо важным делам. Но он был всего-навсего журналистом, к тому же неплохим журналистом, раз смог за несколько минут разговорить ее, ненавидевшую все, что связано с прессой и шумихой.

— Вы, наверное, устали? — проницательно заметил он, не отводя глаз от ее лица.

Она кивнула, бессильно откинувшись в кресле. Но на самом деле усталости не было, напряжение всего сегодняшнего дня казалось таким пустячным в сравнении с последними минутами, обрушившимися на ее плечи всей тяжестью мира.

— Простите меня, пожалуйста, — попросил журналист, целуя ее пальцы, — спокойной ночи, Елизавета…

Он поднялся, направился к двери. И каждый его шаг заставлял Вету сгибаться все ниже от непосильной, неожиданной ноши, которую этот человек взвалил на нее своим внезапным появлением. И своим уходом.

— Меня зовут Веточка. — Ее непослушный голос врезался в его спину, словно волны в мокрый песок.

Алексей не обернулся, но замер у самой двери.

— Вам идет это имя.

— Можно на «ты».

— Хорошо. Тогда пока?

— Пока, — прошелестела она, чувствуя, как густая, огромная пустота заполняет сердце.

Этого не может быть! Я не знаю его, я видела его пять минут, я ненавижу журналистов и блондинов, я просто с ума схожу от этой родинки, я просто помешалась на этих волосах. Этого не может быть. Но — легкое прикосновение губ к ее пальцам — такого прикосновения можно ждать всю жизнь и не дождаться. Ho — насмешливый прищур светлых глаз — в таком нельзя утонуть, только жить, жить у этой голубой, узкой кромки воды, слушать океан его души, смотреть на горизонт его сердца, кормить с ладоней его чаек-чертенят. Этого не может быть!!! Ее восемнадцать лет были разными: веселыми, трудолюбивыми, забывчивыми, влюбленными, и только теперь стало отчетливо ясно, что на самом деле они были дорогой. Долгой, запыленной, солнечной дорогой к родному дому с голубыми глазами и порезом от бритвы на левой скуле.

— Подождите, Леший! — Крик ее был похож на звук лопнувшей струны, на разгрызенную во рту карамельку.

— Мы же перешли на «ты».

Господи, наконец-то он обернулся. Наконец-то он отошел от этой чертовой двери. И глаза его были по-прежнему голубы, и каждое движение ресниц любимо. Господи!

— Я… Мы могли бы…

Что она лопочет?! Он просто-напросто примет ее за идиотку, страдающую заиканием. Что, вообще, происходит?

— Вы хотели взять у меня интервью?

— Просто побеседовать, Веточка. Просто побеседовать.

Он улыбнулся, и она поняла, что до сих пор пьяна. Не может весь мир перевернуться из-за одного-единственного движения его губ. Она много выпила сегодня, и это было крепкое вино, не какое-то там шампанское, спиртовая газировка. Да, она пьяна, очень сильно пьяна, и кружится голова, и глаза, глядящие на нее, кажутся вселенским потопом счастья. Безграничного, сумасшедшего счастья цвета вечернего неба в июле.

Веточка беспомощно смотрела на Алексея.

Алексей мог давно уйти, но не уходил.

Оба они не понимали, что случилось.

Оба знали: то, что случится потом, будет еще непонятнее и прекрасней.

Клочок бумаги на прикроватном столике оказался обрывком от сигаретной пачки. Он гласил:

«Жду тебя в холле в семь часов вечера. Ты сможешь узнать меня по цветочному горшку, который я буду держать в руках».

Веточка прочитала записку пару раз, а для верности еще раз вслух, только тогда смысл ее стал понятен. Значит, это не сон? Неужели она действительно влюбилась вчера в незнакомца? В журналиста? Неужели у него были голубые глаза? Неужели она рассказала ему о том, что любит цветы в горшках, и согласилась на свидание?

Вета присела обратно на кровать и глубоко задумалась, насколько это позволяло похмелье. Часа полтора оно уже мучило девушку, поэтому-то даже записку она заметила не сразу. Но первые сонные мысли с утра были об Алексее. Похмелье мешало сосредоточиться и выяснить, было ли вчерашнее знакомство галлюцинацией или просто преувеличением.

Теперь Веточка комкала ни в чем не повинный кусочек картона и все еще не могла поверить, что Алексей Забродин по-настоящему существовал. Очарование вчерашнего вечера растаяло, его распугали первые солнечные лучи, но в сердце девушки уже зародились ростки нового чувства.

Кира вбежала в номер, не постучавшись.

— Прости меня, пожалуйста, прости, Веточка!

— Кажется, я это уже где-то слышала, — делая вид, что вспоминает, задумчиво произнесла Вета, — точно, вчера ты говорила то же самое. Интересно, что послужило поводом сегодня? Ты опять неправильно наложила повязку?

— Издеваешься? — догадалась подруга. — А я, между прочим, всю ночь не спала, переживала, как ты там.

Веточка рассмеялась:

— Там — это где?

— Ну, то есть тут. Вернее, я не была уверена, что ты тут. Поэтому и прошу прощения. Я напилась вчера как свинья.

— Ладно. — Веточка быстро сунула в карман халата записку от Забродина и поднялась с кровати, — ты завтракала?

Кира скорчила забавную гримасу, означающую, что в ближайшие часы ее желудок не сможет принять ничего, кроме воды.

— Мне тоже худо, — призналась гимнастка, — давай хоть кофе закажем. Кстати, а бабушка встала?

— Не-а, обложилась журналами мод и кайфует. Все утро надо мной издевалась. — Кира подумала и решила открыть подруге причину такого обращения Тамары Ивановны. — Я ведь на полу заснула, как последний алкаш, представляешь?

— Бедная Томочка, — только вздохнула Вета.

Через несколько минут девушки пили крепкий кофе и постанывали. Напиток почти не облегчил им существования,