История запрещенных книг на Западе. Итальянское духовенство в одну из средневековых эпох - Алексей Петрович Лебедев

Церкви с ересями, как в первые века христианства; и если бы существовала идея папской непогрешимости в это время, то в ней стали бы искать опоры в борьбе с ересями, однако же, этого и следа нет. Другой немецкий профессор, д-р Михэлис, поборник идей Деллингера, соборное предложение папской непогрешимости называл делом «хитрости, страсти и лжи, обязанным своим происхождением иезуитской партии, восстающей на истинную Церковь», называл ее «несчастием для религии и человечества». И английский богослов, патер Ньюман писал тогда против догмата о папской непогрешимости: «Благодаря доверенным органам Римской курии, имя Вселенского собора не возбуждает ничего более, кроме страха и ужаса. Доныне Вселенские соборы созывались для того, чтобы отвратить какую-нибудь опасность, а теперешний собор сам приготовляет величайшую опасность».

Но обратимся к тому, как дело обсуждения вопроса о папской непогрешимости шло на самом соборе. При том неблагоприятном впечатлении, какое произвел этот вопрос в католичестве, папа всеми мерами старался привести его скорее к концу и, конечно, в благоприятном для себя смысле. Папа говорил одному кардиналу: «Я верю в непогрешимость. Как папа, я ничего не могу требовать от собора, пусть Дух Святый просветит его». Но это были одни пустые слова, в сущности папа не бездействовал. Когда некоторые умеренные, но либеральные члены собора требовали свободы дебатов относительно вышесказанного вопроса, папа поспешил отвечать на это своим бревэ, которым вместо того лишь подгонял собор скорее приводить дело к концу. Бревэ говорило: «Его святость, в своей апостольской заботливости, положил издать некоторые правила относительно диспутов на соборе, чтобы таким образом достигнуть ускорения в исследовании, испытании и обсуждении предложенных вопросов». Этого мало. Все знаки папского благорасположения оказывались только приверженцам папской непогрешимости, между тем как к епископам оппозиции он открыто заявлял свое неудовольствие. Папа не считал излишним прибегать в некоторых случаях и к застращиваниям, как показывает это обстоятельство с одним Вавилонским епископом, которого папа вынудил отказаться от той свободы, какую епископ привык показывать на Востоке. Если можно верить римской хронике, то два других восточных (по месту) епископа, устрашаемые жребием своего собрата, говорили: «Если мы откроем рот, то мы погибли». Папские бревэ с щедростью сыпались направо и налево, в похвалу папских приверженцев и в порицание либеральных католиков. Самые папские речи, с которыми он обращался в это время к прелатам и духовенству, были средством действовать в видах известной тенденции. С льстивостью папа однажды говорил прелатам: «Я хочу быть свободен как ветер; я не хочу вмешиваться в дела мира сего: итак, молите, нудьте Дух Святый вашими молитвами, да просветит Он отцев».

Как папа ни старался стеснить свободу диспутов, однако же, либеральные члены собора не молчали. Замечательнейшие ораторы оппозиции говорили энергически. Кардинал Шварценберг не боялся указать на память Иоанна Гуса, угрожая схизмой в Венгрии. Аббат Марэ выступил с такой сильной речью на кафедре, что раболепное большинство собора прервало ее, не имея спокойствия духа, чтобы выслушать. Французский епископ Дюпанлу явил себя, по отзыву Пресансэ, Боссюэтом нашего времени. Ревностный противник папы епископ Штросмайер еще раз восходит на амвон, с которого его только что насильственно заставили было сойти. При всем том оппозиционная партия скоро должна была понять, что все речи и диспуты не более, как пустой парад, что большинство наперед решило провозгласить догмат непогрешимости. Оппозиция догмату состояла из 140 епископов, отличавшихся, по отзыву Пресансэ, ученостью, красноречием и умом; притом они были представителями первейших диоцезов католической Церкви. За догмат же было 580 голосов; они принадлежали: 50 кардиналам, 100 апостольским викариям, 50 генералам орденов и аббатам с митрами, более чем 100 епископам так называемой пропаганды, 270 итальянским епископам, из коих 143 принадлежали к папской области. Понятно, что большинство это состояло, так сказать, из домашних друзей папы и, естественно, действовало как один человек. Последнее общее заседание собора было 13 июля, на нем была читана в последний раз схема догмата о непогрешимости. Вот в каком виде она была изложена: «Пребывая верными Преданию, идущему от начала христианской веры, — для славы Бога Спасителя нашего, для возвышения католической религии и для спасения христианских народов, с согласия святого собора, учим мы и определяем, как открытый от самого Бога догмат, что римский первосвященник, если говорит ex cathedra, т. е. если он, неся должность пастыря и учителя всех христиан, сообразно с его апостольским авторитетом, определяет назначенное для хранения всей Церковью учение веры и нравственности, то, при содействии божественной помощи, обещанной ему во св. Петре, он обладает непогрешимостью, через которую, по воле Божественного Искупителя, Его Церковь наставляется в вере и нравственности, и что посему определения римского первосвященника сами по себе не подлежат исправлению (ex sese irreformobiles)». К этому определению приложено было проклятие на противящихся догмату.

До 18 июля, когда происходило торжественное обнародование догмата, диспутов более не было. Но каково же было удивление меньшинства, когда формула была самовольно изменена! В первой редакции догмата читалось: «определения римского первосвященника сами по себе не подлежат исправлению», а в объявленной теперь прибавлены были слова: «не подлежат исправлению и с согласия Церкви (ex consensu ecclesiae)», — факт, превосходящий всякое вероятие! — Самая церемония объявления догмата, по Пресансэ, лишена была своего достоинства. Но мы предоставим в этом случае говорить самому Пресансэ с его наблюдательностью и изобразительностью слова. «Число отцев очень убыло; их было только 543. Замечательнейшие представители меньшинства уехали. День был дождливый; в такой великий момент нельзя было дождаться ни единого солнечного луча, который бы осиял чело непогрешимого. Когда наступило время окончательного собрания голосов, оказались отсутствующими 22 французских епископа, и между ними архиепископ Парижский, 10 венгерских епископов и 9 немецких. Один итальянский епископ имел смелость в самых галереях церкви св. Петра провозгласить «non placet». Его примеру последовал еще и другой епископ. Тьма в базилике была так сильна, что потребовалась свеча для папы, чтобы он мог прочитать свою собственную апофеозу. Площадь перед церковью св. Петра была почти пуста. Только несколько монахов кричали: «Evviva», и только немногие монахини, повергаясь ниц, взывали: «Padre mio»».

Собор закрылся. Но не окончилась оппозиция собору, она продолжается и теперь в форме «старокатоличества». Пресансэ удивляется, почему католическая оппозиция папе, при всей очевидной нелепости догмата, довольно сильная во время собора, ознаменовалась по окончании его таким сравнительно незначительным явлением, как старокатоличество. Что это — равнодушие к вере, или беззаветная преданность папству?…

Сведения и отзывы о современном состоянии христианского Востока[10]

(Библиографические заметки)

Ни для кого не секрет, что мы очень мало знаем греческий христианский