Костяной браслет - Кевин Кроссли-Холланд

«Я знаю, что очень хочу увидеться с папой. Он был для меня и отцом, и матерью. Я уже проехала полмира, чтобы быть с ним рядом, и не прошло и дня, чтобы я не думала о нем. С любовью и с огромной тоской. Столько мне бы хотелось ему рассказать, о стольком расспросить».

Но потом Сольвейг задумалась, что скажет Хальфдан, когда увидит ее.

«Тот сон, в котором я увидела бабушку… Она предупреждала отца: Лучше бы ты оставил ее снаружи, во льдах… Попомни мои слова, настанет день, когда слабость Сольвейг навредит еще кому-нибудь. И возможно, этим кем-то будет ее отец.

Он ведь будет рад меня увидеть, правда? Что он скажет? Вдруг он живет с Харальдом Сигурдссоном и его воинами… или с другой женщиной? У которой есть собственные дети, вроде Кальфа и Блуббы? Что, если?..»

От острова Святого Григория Сольвейг летела словно на крыльях. Сидя рядом с Эдит — напротив них расположились Эдвин и Михран, — она все махала и махала рукой до тех пор, пока ее товарищи не превратились в крошечные фигурки, едва различимые на горизонте.

— Бедная Брита! — сказала она. — Жаль, что я не подарила ей какую-нибудь костяную булавку. Надеюсь, что она без опасностей доберется до Киева.

— И я, — с тревогой откликнулась Эдит.

Сольвейг обратилась к Михрану.

— Но сейчас-то! — чуть не прокричала она. — Сейчас! Осталось три дня?

— Три-четыре, — ответил тот.

— А правда, что вода там черная? В Черном море?

— Темнее, чем в Балтийском. Темнее, чем в Мраморном море, и темнее, чем в Великом.

— Почему?

— Там очень глубоко. Так глубоко, что под водой возвышаются целые горы.

— Откуда ты знаешь?

Михран пожал плечами:

— Это все знают.

— Вы слышали про Белое море?

— Я слышал, — отозвался Эдвин. — Оно лежит к северу от Норвегии, севернее самого севера. Однажды ко двору короля Альфреда пришел путешественник, который и рассказал нам о нем.

— Иногда оно замерзает и покрывается снегом, — объяснила Сольвейг. — Вот почему это море белое.

— А есть еще и Красное, — рассказал им Михран. — Рядом с Египтом. У него красные берега, и люди, которые живут неподалеку от него, тоже красные.

— А Желтое море есть? — спросила Сольвейг.

Михран поморщился:

— Надеюсь, что нет. Целое море вонючей мочи!

Лодка была именно такой, как описал им проводник: просто выдолбленный ствол дуба, обтесанный так, чтобы киль был выше. К корпусу приделана крохотная мачта с одним парусом, весла и еще одно рулевое весло на корме. Если бы все четверо путников легли, вытянувшись, голова к ногам, то длины лодки им бы не хватило.

— Длинная и узкая, — предупредил их Михран. — Легко опрокинуть. Когда будете перемещаться, сгибайте колени и держитесь как можно ниже. И отворачивайтесь, когда кто-нибудь из ваших товарищей будет делать Черное море желтым.

«Когда он так улыбается, — подумала Сольвейг, — у него торчат передние зубы. Ну настоящий заяц».

— Я никогда раньше не видела такой лодки, — призналась она. — Это не ялик, и не рыбацкая лодка, и не каноэ…

— Можешь называть ее долбленкой, — предложил Эдвин.

Михран кивнул:

— Да, это именно она и есть.

Чем дальше прыгала и скользила — словно бежала на коньках — их лодка, тем шире разливался Днепр.

Сольвейг могла разглядеть людей на берегу, но ей не было видно, чем они занимались. Да и солнце светило так ярко, что девушке приходилось постоянно сощуривать глаза.

— Жарко и влажно, — пожаловалась раскрасневшаяся Эдит, ерзая на скамье. — Я вся вспотела.

— И все-таки, — возразил Михран, — это лучше, чем буря или град, который сдерет с нас кожу. Сегодняшний день похож на губку.

— Что такое губка? — спросила Сольвейг.

Михран улыбнулся:

— Губка! — Он раскрыл ладони и медленно сжал кулаки, потом разжал и пояснил: — Растет в воде.

Сольвейг непонимающе покачала головой.

— Мы используем ее, чтобы чистить себя. Мыть себя. Синяя губка.

Шли часы. Путники почти не вспоминали о тех, кого оставили позади, и о том, случилось с ними раньше. Они вглядывались, принюхивались и прислушивались ко всему, что происходило вокруг. Когда Сольвейг опустила руку в воду, то всем телом почувствовала, сколь быстро несется лодка по течению.

Вечером Михран и Сольвейг привязывали лодку у берега и покупали еду у местных жителей. Они расчищали место для костра и жарили речную рыбу. Ели зернистый хлеб и летние фрукты — сливы, вишни… Пили эль и ложились спать без страха.

— Я говорил, — объявил Михран, — вниз по склону. Завтра Черное море. И последняя опасность.

— Какая опасность? — встрепенулась Сольвейг.

Но Михран не ответил.

Река распахнула морю объятия. Вода под лодкой начала мягко покачиваться, и Сольвейг казалось, что она то придерживает их, то толкает вперед.

«Некоторые дни тянутся так долго, — подумала девушка, — а другие пролетают незаметно. Прошло всего четыре дня с тех пор, как мы уехали с острова Святого Григория. Но я уже увидела столько всего нового, что мне кажется, будто прошли века с тех пор, как я нашла Бриту, притаившуюся в нашей лодке».

— А вот и Черное море, — произнес Михран. Его так и распирало от гордости, словно море принадлежало ему одному.

Эдит мягко покачала головой, будто вспомнила что-то, и проговорила:

— Больше не будет кувшинок.

— Но поля, — возразил Эдвин. — Зерно! Что это там такое?

— Это лен, — объяснил Михран. — Голубые и багряные цветки. А вот там — как вы это говорите? — чай.

Сольвейг нахмурилась. Она никогда не слышала этого слова.

— Пить, — уточнил Михран. — Горячий. Очень хорошо!

Сольвейг улыбнулась.

— Я бы очень хотела попробовать, — с жаром отозвалась она.

— Ну, а теперь поплывем на запад. Будем держаться поближе к берегу до самой реки, — сказал проводник.

— Еще одна река? — жалобно протянул Эдвин.

— Дунай! Длинный, как Днепр.

Михран состроил печальную мину.

— Только не это! — Эдвин выглядел обеспокоенным.

Михран осклабился:

— Мы пройдем мимо реки.

«Так это правда, — подумала Сольвейг. — Из всех мест, где я побывала, вода в Черном море самая темная. Темнее, чем горные потоки, шумно стремящиеся к фьорду, и темнее, чем сам многопалый фьорд. Темнее, чем Балтийское море, простершееся между Сигтуной и Ладогой, темнее рек Гардарики и Ильмень-озера».

— Море своенравно, — поведал ей Михран. — То внезапный ветер. То дождь.

— Резкие порывы, — отозвалась Сольвейг.

— Но сейчас!.. — Проводник широко развел руки.

— Солнечный свет и спокойная вода, — продолжила за него девушка.

— Отсюда поплыл Ясон.

— Кто?

— Ясон! — повторил Михран так, словно все на свете уже слышали про него. — Он мог вернуть свое королевство, только если добудет золотое руно.

— Руно?

— Золотое, — пояснил проводник.

— Наверное, такие овцы пасутся в Асгарде, — сказала Сольвейг. — В королевстве богов. Так нашел он руно?

— Да, и засеял поле драконьими зубами — и возвратился в свое королевство.

«А я? Вернусь ли я в свое королевство?»

За правым бортом расстилались поля. Моря пшеницы, яблочные и грушевые сады, а выше, по склонам холмов, росли березовые и ольховые рощи. По левую сторону еле уловимо сверкала черненым серебром морская гладь. Над головой простиралось сияющее небо, которое то и дело рассекали черные бакланы и красногрудые гуси.

— Я видел чудо! — возгласил Эдвин. — Так начинается одно английское стихотворение. А здесь повсюду чудеса! Красногрудые гуси, водная мята, лысый ибис, тамариск…

— Вот что значит держать глаза открытыми, — ответила Эдит. — Если приглядеться, то все вокруг становится чудом.

Вскоре Сольвейг покопалась в своем мешочке, вынула тонкую костяную пластину и засела за резьбу. Работая, она болтала с Эдит.

— Ты все еще думаешь о Рыжем Оттаре? — спросила Сольвейг.

Эдит нахмурилась и вздохнула:

— Да… Хотя нет. Я больше думаю о ребенке.

— О Эди! А если родится девочка, ты оставишь ее?

Эдит в изумлении уставилась на Сольвейг:

— Разумеется! Конечно оставлю. Я же не викинг.

— А куда ты пойдешь?

— Когда?

— После Миклагарда?

И тут же в разговор вступил Эдвин:

— В Киев.

— Киев! — воскликнула Сольвейг.

— Пока я не смогу доставить тебя обратно в Йорк, — сказал Эдит посол. — Домой, к твоим детям.

— К Эмме и Вульфу, — добавила Сольвейг. — Я помню.

Затем девушка рассказала подруге, что постоянно думает об отце и пытается угадать, что он скажет, когда увидит ее, будет ли рад ее приезду.

— Мне тревожно. То есть я думаю: а вдруг его там нет? Ведь Харальд Сигурдссон набрал себе воинов. Может, они ушли куда-нибудь сражаться.

Эдит положила теплую ладонь на руку Сольвейг и прикрыла железный резец.