На хуторе - Борис Екимов

Это она об Ольге говорила, о сегодняшнем, успокаивая.

– Тут горься не горься, – вздохнул Солонич, – а надо в школу. Поеду, попытаю, чего они там.

– Гляди там не ругайся, по-культурному.

– Ружье возьму с волчиной дробью.

– Никто не говорит. Но все же не колхозная контора, а школа.

– Хуже там, видать, нашей конторы, – сказал Солонич.

Мать поохала, повздыхала и ушла.

За речкою, над займищем вставала краснобокая луна. Солонич докурил. Спать хотелось, тяжелела голова после долгого дня. Но саднила душа, дочку было жаль. Солонич теперь точно знал, о чем слезы.

Учителя математики в школе, считай, весь год не было. Вот и поставили в дневниках вместо отметок лишь черточки. Учителя не было, про это Солонич слыхал, но Ольга математику все равно решала вместе с подружкой. Иногда ходили они к кому-то в соседний хутор, к старшеклассникам, к старым учителям. Когда как. У девчат были намерения серьезные, педагогический институт или педучилище, на худой конец. Математика была нужна. Теперь же оборачивалось дело нехорошим. Надо было ехать в школу, за дочь заступиться.

2

В школу он собрался в обед, надеясь за час обернуться. Управляющего предупредил на всякий случай. Хотел он ехать один, а домой пришел, Витек его ждет в новой одежке, аж светится, словно мытая репа, и Ольга крутится тут же.

– Со мной, что ли? – спросил он детей.

– Мамка ж тебе велела мои документы отвезть? – напомнил Витек.

– Про документы она говорила, – подтвердил Солонич. – А ты разве документ? И ты наскучала? – спросил он у дочери.

– Я заходить в школу не буду, в машине тебя подожду.

– Ну коли так – поехали.

Хоть и брился Солонич по утрам, но на всякий случай еще бритвой пожужжал, вроде красоту подновляя. Шел ему уже четвертый десяток годков, все школьное забылось давно, а вот какой-то холодок страха остался. Пожужжал он бритвой, в зеркало поглядел – вроде нормально.

Как всегда, детишки заспорили, кому рядом с отцом сидеть, возле руля. По пока мать наказывала, что купить в вихляевском магазине – свой плохо торговал: то и дело замок на нем, – пока с матерью говорил, ребята уже помирились, вдвоем устроясь на переднем сиденье. Светлые их головенки торчали из окошка.

Когда-то, в молодости, и сам Солонич гляделся кудрявым, белокурым. Сейчас посивел, потемнел, под вечной кепкой ничего не видать. Откудрявился. А на ребятишек глянул и вспомнил. Они в него пошли. У Ольги – коса, а все равно тугие колечки выбиваются, у Витьки и вовсе – гребенкой не раздерешь.

– В школу едешь, а непричесанный, – попенял Солонич сыну.

– Мне Олянька расчесывала.

– А почему ж как у барана? – показал Солонич на завитушки.

Витек в автомобильное зеркальце заглянул, потом сказал отцу:

– У тебя тоже такие, – и потрогал под кепкою, на затылке.

Солонич покосился в зеркало – и в самом деле завитки торчат, – ухмыльнулся довольный.

– Мы все же родня. Одного заводу.

До Вихляевского хутора, где находилась восьмилетка, на машине было рукой подать. Мелькнули колхозные сады, плантации, справа Вихляевская гора началась, слева, в зеленом камыше, озеро. Здесь когда-то над озерком стоял хутор Туба. Теперь от него не осталось даже развалин, лишь старые деревья на месте левад.

Садами, сливами, вишней да грушами всегда славились Тубянский и Вихляевский хутора. Возили в станицу, на базар. Теперь Тубянского нет. Вихляевский, как и прежде, в садах. Домов не видно. Зеленая гущина слив да вишен, а над ними – могучие старые груши: стволы необъятные, просторный шатер листвы.

Подъехали к школе. Когда-то она казалась Солоничу большой, с крыльцом высоченным, теперь съежилась, усохла, словно человек в старости. Серые дощатые стены, сто лет не крашенные, ржавая крыша.

Витек из машины вылез прежде отца, а Ольга осталась:

– Я не пойду, папа. Но ты им скажи, что все задачки прорешала и всё учила. Пусть проверят, если хотят. А без математики нас никуда не примут, как мы будем… Пусть хоть тройки поставят, но чтоб оценка, а не прочерк. А то – немецкого нет, математики нет, на наши свидетельства и глядеть не станут.

Солонич смотрел на дочь и словно не узнавал ее: глазенки строгие и тонкая морщинка лобик сечет… Это лишь на виду. А в душе у нее что? Господи… И лет-то кот наплакал, от горшка два вершка, а уже об жизни загад, горькие заботы.

Солоничу сделалось нехорошо. Себя он почуял виноватым. А что мог сделать? Лишь разгладить морщинку на лобике. Он ее разгладил: большим пальцем, словно рубанком, осторожно провел, убирая, и пошел. На крыльцо поднялся суровый, решительный, разжигая в себе злость: «Сидят тут… Зарплаты получают…»

Сына он оставил на крыльце.

– Побудь здесь, – сказал ему.

А сам прямым ходом направился в директорский кабинет. Одним разом он постучал и дверь открыл.

Директор школы, бессменный Макар Алексеевич, по кличке Мичман Макар, был на месте. Мичманом его звали за пристрастие к морскому прошлому. Он когда-то на флоте служил сверхсрочную и потом, в школе, носил брюки клеш и тельняшку. Все это прошло давно, износились и тельняшки, и клеши, осталось лишь прозвище, намертво прикипев.

– Во, еще один прибыл! – завидев Солонича, воскликнул директор. – Математика, да?

– Она самая, – ответил Солонич. – В школу посылаем, надеемся, а дите с пустым дневником приходит. Выходит, год зря шалалась?

– Ну, так уж зря… – охладил его пыл директор.

– Но математика, она же основная считается, – не сдавался Солонич. – И девка моя не ленивая, сами знаете, желает продолжить образование. А теперь как?

Директор сочувственно покивал и сказал:

– Правильный вопрос родитель задает. Вот вы ему и отвечайте. Лично ответь, в глаза.

В кабинете, в углу, возле окна, сидела молодая женщина. Солонич ее теперь лишь увидел.

– Это учительница, какая нас бросила, – объяснил директор. – Кинула и уехала. Вот и спрашивай с нее. Пусть ответит. Ответишь?

– Федор Алексеевич, как вам не надоело…

– Тебе надоело? А мне? Ты убежала – нам расхлебывать. Ты – документы заберешь, а ко мне люди идут. Я глазами моргаю. Это дети! Живые души! – накалялся директор.

– Конечно! – поддержал его Солонич. – Мы думаем, они учатся. Надеемся. Дочка другой день ревет. У нас – душа кропит…

– Душа, душа… – поднялась учительница. – У всех душа появилась. А вы знаете, как я здесь жила? – подступила она к Солоничу. – Сколько я здесь слез пролила? Кто их видел? Я сюда ехала, летела, сама, дура, напросилась, институт не кончила, бросила… Все мне обещали: квартиру, питание. А вы меня как встретили? А? Как вы меня встретили?

Солонич перед горячностью и пристальным взглядом учительницы оробел:

– Да я… Я вас и не знал.

– Вот как… не знали. А ведь я к вам приехала, в ваш колхоз. Ваших детей учить. А меня затолкали в какую-то халабуду вместо квартиры. Крыша течет, холодно. В пальто сидела. А я, дура, забрала себе в голову, думаю, обоснуюсь, маму заберу. Заберешь… А вы знаете, что ваш председатель мне ответил, когда я о колхозной квартире попросила? Дома-то вон стоят. «В доярки, говорит, иди. Тогда поселю». И вот так ключами позвенел, – потрясла она рукой. – «Мне доярки нужны». Что? Не так это было? – спросила она директора. – Может, придумываю? А чем я кормилась? Все тухлые консервы в магазине поела. Колхоз называется. Молока литр пожалели. «Государству сдаем…» – передразнила она.

– Я тебе предлагал на квартиру к женщине встать, была бы накормлена. А ты отказалась, – напомнил директор.

– Не нужны мне чужие углы и чужие щи. И вы меня не упрекайте. – Снова подняла она глаза на Солонича. – Не может колхоз учителей держать, учите детей сами. Председатель ваш, бригадир ваш, каланча носатая… «Го-су-да-арству»… – снова вспомнила она. – Вот так. И ваши бумажки мне не нужны. Обойдусь без них.

Учительница вышла из кабинета, и были слышны ее шаги в коридоре, а потом на ступенях крыльца.

– Вот так, – развел руками директор. – Ты все понял?

Солонич, конечно, не все, но кое-что понял.

– Пацана еще надо бы записать, в первый класс.

– А это там, в учительской, – облегченно сказал директор, у него не было охоты разговор продолжать.

Вышел Солонич в коридор, постоял недолго, потом учительскую сыскал. Ее двери были открыты, и сидели там две женщины. После коридорного сумрака Солонич не сразу их разглядел. А привыкли глаза, узнал свою старую учительницу, самую первую, до четырех классов.

– Полина Ефимовна, – обрадовался Солонич, – здорово живете…

Встречались с учительницей и прежде редко. А теперь – и вовсе. Солонич в Вихляевском раз в год бывал, а Полина Ефимовна, постарев и уйдя на пенсию, редко из дома отлучалась. Когда последний раз виделись, не упомнить.

– Вася-Василек… – засмеявшись, припомнила Полина Ефимовна.

Назвала его учительница по-старому, по-давнему, и снова что-то вернулось из детства. Солонич спрятал за спину кепку и стоял оробело, потом опамятовал.