Ладога - Ольга Григорьева

И тут Змей заговорил. Засвистел, зашипел, будто заспорил с ветром, чей посвист громче. Сначала трудно было понять, о чем он толкует, но постепенно напевная речь захватила меня, и прошли перед глазами, словно наяву, Перун-громовержец с огненным камнем в руке, и скотий бог Велес со змеиным взором, и большеголовая Мокоша со своей вечной пряжей, и суровый Руевит, и справедливый Прове, и прекрасная Лада. Змей говорил о них, точно о старых знакомцах, равнодушно-небрежно, а у меня от восторга трепетала в горле душа, желая вырваться наружу и пасть ниц перед Великими. Я даже забыл о боли и страхе, прислушиваясь к монотонному голосу Змея.

– За кромкой ходит Желтобородый, и кровь стекает с его топора на кромку, и тогда плачет небо, и ссорятся в миру меж собою большие, и теряют жизни малые… – говорил Змей, и я видел этого сурового бога, и знал его, но, охваченный трепетом, не мог назвать его имени, ибо имя взывает к владельцу, и страшно было так далеко от земли обратить на себя внимание громовержца.

– Касание ее легче дуновения летнего ветерка, а глаза ее полны слез, – Змей уже вещал о богинях, – ее любовь прекрасна и ужасна, ибо сама она – любовь, и нет ничего без ее участия. Не родится ребенок без ее благосклонного взгляда, и не поднимает голову солнечный Хоре, не видя ее печальной улыбки. Могущественная и беззащитная, сидит она за пряжей и не может остановить вечно вращающееся веретено.

Змей на несколько мгновений умолк, а затем плавно накренился набок, так что ноги мои заболтались в пустоте над ужасающе маленькими зелено-голубыми пятнами земли. Едва очухавшись, я вновь услышал соперничающее со свистом ветра шипение:

– Не один – все, и малые, и большие, начались от Рода и жили под властью Перуновой, когда умыкнул их Белее, унес за кромку и ушла с ними услаждающая взор воинственного бога Лада. Осерчал Перун и погнал Белеса сквозь камень, и дерево, и плоть, и поверг вора, но прикоснулись малые к прекрасному телу Матери-земли, и возымели свою волю, и жить стали своим умом. Кидает могучий камни и проливается на землю дождь, жизнь дающий, и опекает он лучшего и сильнейшего из рода человечьего – Князя и верную его дружину, ибо любы сердцу громовержца военные забавы. Знавал я многих храбрых и достойных, но величие из невеликого вырастает и не Перун, небеса попирающий, мне люб, а Белес – защитник сирых на земной тверди. Знавал я и сына Белеса, от смертной жены зачатого, и любил его, и служил ему опорой в мире, а еще видел я порождение –чудовищное с душой темнее забрызганного грязью коня Свентовита, приносящего ночь. Просил я за первого слезно, и молил за сына великий Белес, но, громовержцу подвластные, иначе распорядились волоокая Жива и бледная Морена. Притягивает противоположное, и одарила своим нежным вниманием богомерзкое создание Жива, и принесла ему бессмертие, а несущая вечный покой Морена обагрила свою острую косу кровью Болота. С той поры нет на земле покоя, ибо злоба Ядуна, и зависть, и жадность его не ведают пределов. Два великих племени были обмануты им, и самая ужасная война, не подвластная ни людям, ни богам, им была затеяна. Бесстрашны были ньяры, пришедшие по морю, нет больше на земле таких воинов. Многомудры были волхи, любили их и зверь, и птица, и дерево, и Мокоша улыбалась им, и внимали они речам ее, как ученики прилежные. А теперь и их нет в миру.

Змей, переживая давно минувшие события, тяжело вздохнул. Я качнулся и ухитрился восстановить прежнее положение, не отвлекаясь от рассказа. Однако мои старания пропали даром, потому что он с потрясающей непосредственностью перенесся из далеких веков во времена сегодняшние.

– Меслав хорош. Перуна почитает, но и Белеса помнит – блюдет мир как умеет, простой люд сберегает. Тяжко ему с Князем самозваным, Рюриком, мириться, а терпит, понимает – не по зубам ему конунг варяжский. Умен. Только недолго Меславу осталось. Идет к его покоям Морена, и ведет ее за руку колдун такой силы, что и мне не упомнить подобного. Многое видит вещее око Князя, а врага, что под тайной личиной к нему подбирается, не замечает. А может, и чует Меслав, да выжидает момента удобного – не знаю. Скрытны дела людские, непостижимы в своей бессмысленности…

Слова Змея смутили душу. Если он говорит правду и Меславу грозит гибель, то, возможно, вскоре и миру с Рюриком придет конец. Да что там Рюрик, в своей крови захлебнемся. Поговаривали, у Князя жена умерла при родах и с той поры он не женился больше, а значит, и унаследовать за ним некому. Меслав в Ладоге всех привечает – и словен, и чудь, и весь, и нарову, а не станет его, передерутся нарочитые псы меж собой, поминая прежние ссоры, а нам, людям подневольным, смуту расхлебывать да на своих горбах выносить. Еще ходили слухи, будто варяжский воевода Эрик желает посадить брата своего Гуннара в Ладоге Князем. Готовит своих хирдманнов, дожидается Меславовой кончины. Охваченная мелкими распрями, Ладога для него и легкая добыча, и лакомый кусочек. Рюрик тоже нашими ссорами воспользовался, сперва Гостомысла убил, затем Вадима, а потом выстроил городище на месте старых печищ словенских и нарек себя Князем Новоградским. Яблоко от яблоньки недалеко падает, вот и выжидают Гуннар с Эриком смутного времени. А после придут с мечом да с огнем и скажут: «Следует нам княжить над вами, ибо нет на ваших землях порядку». В общем, как ни крути, смерть Меслава за собой много крови потянет. Словно услышав мои мысли, Змей опять заговорил:

– Коварен и умен пришлый Князь, и ярл его ему под стать. Кровь в нем урманская да дух могучий, древний, воинственный. Ньяров дух мне знаком других лучше. В брате его тоже такой гуляет… Да не в руки идет, а нутро выжигая, к знаниям запретным гонит. Потому и зовут его Темным.

Дальше я ничего не разобрал – рухнул Змей… Именно рухнул с невообразимой высоты, а не плавно снизился, щадя свою живую ношу. Нутро подпрыгнуло, комом застряло в горле, сдерживая рвущийся на волю крик. Меня швырнуло навстречу земле, затем подкинуло вверх и, наконец, выбросило на мягкий травяной настил. Приземляясь, неподалеку от меня отчаянно взвыл Лис. Огромный силуэт Змея, смешные фигурки копошащихся в траве людей и яркая синева неба вертелись перед глазами, заслоняя друг друга и наполняя мир невероятными красочными узорами. Я, стоя на четвереньках, вцепился пальцами в траву, твердо сознавая – никакие посулы на свете никогда больше не заставят меня оторваться от нее. По кряхтению, доносящемуся сзади, понял – выброшенный Змеем в кусты Медведь разделяет мое мнение. Кому-то все-таки удалось встать на ноги, и, пошатываясь, человеческая фигура двинулась к Змею. Чужак…

Он почти лег на посох и неожиданно, словно желая что-то пояснить неразумному существу, протянул руку к жуткой Змеиной морде.