Как слеза в океане - Манес Шпербер

Она познакомилась с Альбертом уже почти два года назад. Они хотели пожениться, но надо было ждать, потому что Альберт все время был безработным, а его матери она с первого дня не понравилась, так что жить в ее домике они не могли. Летом по просьбе Альберта она переменила квартиру. На старой ее слишком многие знали, а ему нужно было соблюдать осторожность. Так она перебралась сюда, где ни с кем не общалась. А старые знакомые — бог с ними, без них спокойнее. И здесь, на новой квартире, она сразу забеременела. И стала настаивать на том, чтобы они поженились, — он мог бы пожить у нее, пока не найдет работу, а до тех пор они проживут и на ее заработки. Он соглашался, но все откладывал свадьбу. Иногда он пропадал на четыре-пять дней, и она очень боялась — за него и за ребенка, который, если с Альбертом что-нибудь случится, так и останется внебрачным. Нет, он хорошо к ней относился, но мысли его вечно были где-то далеко; он говорил, что любит ее, но есть дела поважнее любви. Однажды он снова пропал, и она чувствовала себя такой одинокой и несчастной, а в ее состоянии это очень вредно; она поехала в город сдавать работу и не выдержала, зашла к своей бывшей коллеге, продавщице из продуктового отдела в универмаге, ведь ей так долго не с кем было и словом перемолвиться. Эльза ей очень обрадовалась, да и у нее полегчало на душе, оттого что было теперь с кем поговорить.

Но Эльза начала настраивать ее против Альберта. Мужчины часто так поступают, говорила она, найдут себе сироту, сделают ребенка, а потом — прощай навсегда. Она отвечала Эльзе, что Альберт не такой и что если он иногда и пропадает на несколько дней, то это не из-за других женщин, а потому что у него важные дела. Но Эльза знала, что Альберт — безработный.

Эльза часто к ней заходила, всегда с каким-нибудь маленьким подарком, и всякий раз заговаривала о том, что с Альбертом что-то не так и что в один распрекрасный день он просто смотается. А она, Эрна, дура, что ему верит. И как-то раз, когда Эльза снова завела про то же, она ей все выложила. А Эльза сказала, что и это может быть выдумкой, что Альберт просто хочет, чтобы она ему верила, а сам бросит ее, когда захочет, потому что беременные женщины мужчин не интересуют.

Альберту она не могла рассказать об этом, ведь тогда пришлось бы признаться, что Эльза ходит к ней и что вообще у них такая дружба. И что мало-помалу она все Эльзе выложила: и как Альберт ездил за границу на какую-то конференцию, и как иногда целыми ночами сидел и писал — словом, все, что знала.

А с тех пор как Альберта забрали, Эльза у нее ни разу больше не была. Она сказала, что Эльза тоже не замужем, но у нее есть парень, и служит этот парень в гестапо. Он-то и привез ее потом туда, где держали Альберта.

Ее снова вырвало. Дышать в комнате стало невозможно, но окон не было, была только фрамуга в крыше, и Йозмар открыл ее. На улице шел снег, он залетал в комнату. Когда женщина наконец вернулась на кровать, ее знобило. Йозмар закрыл фрамугу и снова сел. Женщина дышала открытым ртом, медленно приходя в себя.

Тон ее рассказа изменился, теперь он часто переходил в рыдания, она все время плакала.

Любовник Эльзы привел ее в какую-то комнату и велел встать за полуоткрытой дверью. За ней, в другой комнате, она увидела Альберта. Он выглядел таким измученным и больным, что она едва узнала его. Еще там было много мужчин, и они хотели, чтобы Альберт в чем-то признался, но он отвечал только: нет! Потом они кинулись на него, били кулаками, а один рукояткой револьвера, и, когда Альберт упал, били прямо в лицо, так что его скоро залило кровью. Потом он больше не шевелился, а они все пинали его ногами, в живот и везде. А потом привели и ее в ту комнату, где был Альберт, и сказали, чтобы она рассказала все, причем поживее, а не то они прикончат его на месте, и тогда она сможет забрать папашу своего ребенка, чтобы свезти на кладбище. Она не хотела, чтобы с ним случилось что-нибудь еще более страшное, а он все лежал и не шевелился, только стонал ужасно, и она вспомнила, что весной они с Альбертом ездили в Саксонскую Швейцарию и встретили там друзей Альберта. Она еще помнила, как некоторых из них звали, и даже успела назвать несколько имен, когда кто-то принес ведро воды и вылил его на Альберта, тут он снова пришел в себя и вдруг как закричит: «Эрна! Иуда!» И посмотрел на нее так, что она поняла: между ними никогда ничего больше не будет, между нею и Альбертом. Он никогда ее не простит. И она больше ничего не сказала.

Йозмар начал укладывать свой товар в чемодан. Он не смотрел на нее. Нечего было больше говорить, не о чем спрашивать. И он не мог больше выносить эту женщину и ее комнату с этим ужасным запахом, который никак не выветривался.

— Может быть, если бы Альберту все рассказали, он бы понял, что… — Она запнулась.

— Что? — переспросил он и внимательно поглядел на нее. — Послушайте, фройляйн Лютге, у партии — тысяча ушей, тысяча глаз, она проникает туда, куда никто не проникнет. Я знаю, что вы хотели только добра. Помогите партии, и она поможет вам. У Альберта хранились документы, которые нам очень нужны. Вы знаете, где они?

Она в первый раз посмотрела ему в глаза:

— А если вы из гестапо? Я же вас не знаю.

— Разве вы не знаете про велосипед, про газетное объявление?

Она покачала головой. Но потом тяжело поднялась, с усилием нагнулась и вытащила из-под кровати плетеный чемодан. Открыв его, она долго в нем рылась; потом наконец поднялась и положила на стол небольшое деревянное распятие. Фигурка Спасителя, сделанная из слоновой кости, была плохо закреплена, гвоздики из рук и груди выпали, так что она совсем склонилась набок.

— Положите правую руку на крест и поклянитесь, что вы действительно коммунист.

Он хотел сказать, что не верит в Бога, но раздумал и сделал все, как она велела. Она взяла стул, на котором он сидел, и перенесла его в угол, к печке. Он смотрел на крест с покосившейся фигуркой. Ему стало жаль эту женщину, она была несчастнее, чем он думал. Он принялся заботливо поправлять фигурку.

Сверток, который она передала ему, Йозмар развернул тотчас же. Там были какие-то счета, двести сорок марок банкнотами и список имен. Он немедленно начал переписывать список, и вскоре он превратился в целую страницу каких-то сложных математических вычислений. Теперь кого угодно можно убедить, что это — термодинамические формулы, над которыми он, инженер без места, работает уже давно. Он подошел к печке и сжег все бумаги Альберта.

Женщина выложила на стол три монеты по одной марке и шестьдесят пять пфеннигов мелочью.

— Это тоже оттуда. Альберт не хотел, чтобы сверток вышел слишком большим, поэтому не вложил их туда, — сказала она. — Скажите, а сколько стоит голубая почтовая бумага в подарочной упаковке?

Он подарил ей эту бумагу, быстро закрыл свой чемоданчик и собрался уходить. Она стояла у двери; он сказал, не глядя на нее:

— Мы все расскажем Альберту, — и торопливо вышел. Подать ей на прощанье руку он позабыл.

Зажигать свет не имело смысла. Ощупью, мимо стульев с разложенным бельем и стола, казавшегося в темноте огромным, она пробралась к раковине и выпила стакан воды. В городе везде было электричество, не было его только здесь. Электрический свет — это так просто. Когда она снимала эту комнату, хозяин сказал, что газовое освещение веселее и лучше для глаз. Альберт сказал, что это верно, но все равно непрактично.

Теперь ей было лучше. Весь вечер ей было так плохо, что она даже не притронулась к еде. На плите все еще стояло то, что она приготовила к обеду. Теперь она не боялась рвоты, так что можно было попытаться. Она легко нашла спички и зажгла горелку под кастрюлей с вареным горохом. Потом пододвинула табуретку, осторожно села — Альберт все собирался починить ее, да так и не успел — и долго глядела на голубое пламя. Голубой — красивый цвет, подумала она. Часы на колокольне пробили четверть какого-то часа. Сколько времени, она не знала. Она чувствовала себя хорошо отдохнувшей, значит, проспала она, наверное, часов пять. Альберт любил вареный горох с салом. Он всегда говорил, что так, как его готовит она, он выходит вдвое вкуснее. Если будет мальчик, она назовет его Альбертом. Но если девочка, то ни в коем случае не Эрной — имя уж слишком простое. Пусть лучше Рената или Марлена, с таким именем и жизнь совсем другая будет. У тех, кого назвали Эрной, в жизни никогда не будет ничего хорошего. Так зовут только горничных.

Если будет вкусно, она, пожалуй, съест весь горох. Теперь, когда можно было не бояться рвоты, ей хотелось хоть раз наесться досыта. А когда она завтра сдаст работу и получит деньги, то сможет даже зайти в закусочную-автомат и съесть сколько захочет бутербродов — у них там такие хорошие бутерброды — да еще выпить кружечку солодового пива, говорят, оно полезно в ее положении, а потом еще чашечку кофе с медовым пирожным. Время от времени человек должен позволять себе какую-нибудь роскошь, да и ненадолго сменить обстановку тоже будет полезно.