Мертвый язык - Павел Крусанов

Егор обратил внимание, что то необычное состояние одухотворенного возбуждения, которое всякий раз охватывало его в этом месте, уже не тревожит, а напротив — приятно ему, желанно и сладко. Поделился впечатлением с Ромой. Тот посмотрел на Егора с улыбкой — глаза его сияли ясным, решительным, радостным светом.

Иначе было с Настей. Та опасалась подходить к невидимому шару близко — не подчеркнуто, но тем не менее заметно, — чем вызвала Егора на понятную, похоже, только им двоим шутку: «Помню-помню — водолеи не любят купаться». Настя смутилась таившимся между ними воспоминанием и ласково откликнулась: «Дурак». Катеньке все, что здесь происходило, определенно было любопытно.

Принесли из кулуаров два стола и водрузили друг на друга ровно над обозначенной Егором точкой. Воздвигли у торца конструкции стремянку. По бокам установили стулья. Все сделали, как в прошлый раз, когда сквозь линзу отважно шагнула Настя.

Тарарам быстро перекрестился, неслышно прошептал в потолок какие-то слова и твердо поставил на перекладину стремянки ногу.

Егор вдруг встрепенулся, зашарил по карманам, отыскал диктофон на длинном шнурке, ткнул пальцем в кнопку и, убедившись, что загорелся индикатор, набросил шнурок себе на шею.

Наконец, все были готовы.

— Можно, — разрешил Егор.

Тарарам легко взобрался на крышку верхнего стола и, не медля, не примеряясь, не собираясь с мыслями, не каясь в грехах минувшего, шагнул на самую ее середину, будто на порог отчего дома, где для него уже не оставалось тайн и все было издавна знакомо — от запахов и звуков до трещин в потолке и торчащего из косяка гвоздя. Благодаря, возможно, спокойной будничности в столь странном деле, которую своей уверенностью задал Тарарам, все сегодня происходило несколько иначе — с каким-то твердым деловым настроем. Рома стоял посередине стола, ровно над меловым ориентиром, полностью заключенный в незримую сейчас сферу, и Егор понимал, что это, пожалуй, уже совсем иной эксперимент, нежели произведенные недавно с ним и Настей, — с куда более глубоким погружением в жгучую тайну, в ужас неизвестного. Он уже перетащил стремянку к противоположному краю нелепого сооружения, а Тарарам все стоял неподвижно на одном месте, словно окутанный чарами какого-то гипнотического транса. Егор не видел поглотившей Рому волевоплощалки, но ему вдруг представилось, что этот незримый шар — огромная сферическая медуза, объявшая добычу. И она сейчас пульсирует, трясется всей своей желейной массой, сокращается, сладострастно испуская пищеварительный сок, как самостоятельно живущий прозрачный желудок.

— Смертельный номер — выход в открытый космос без скафандра, — тихо сказала Настя, и голос ее густо отозвался, прогудел в пустом зале, как шмель в банке.

И тут, будто вняв видению Егора, четкий силуэт Тарарама чуть замутился, подернулся опаловой дымкой и на глазах стал подтаивать, плыть, истончаться. Казалось, Рома уже не касается ногами стола, а парит в воздухе, точно призрак. Парит и вздрагивает вместе с колеблемым шорохами жизни эфиром, словно и сам соткан из каких-то невесомых газообразных волокон.

— Да тащите же его оттуда! — крикнула Катенька и, вскочив на стул, дернула призрачного Рому за ногу.

Действие получилось решительным и сильным. Столы пошатнулись, Тарарам подался вперед, потерял равновесие и, ухватившись за тянущегося к нему со стремянки Егора, вместе с ним и стремянкой с грохотом рухнул на пол. От толчка (падая, Тарарам оттолкнулся от шаткой опоры) ножки верхнего стола соскочили с крышки нижнего, и верхний стол полетел в противоположную сторону. К счастью, Катеньку с Настей он не задел.

— Ромка, милый мой, родной, любимый, цел?! — бросилась к Роме порывистая Катенька.

Тарарам был цел. Упруго, как на пружине, поднявшись на ноги, он оглядел пространство глазами, полными грозного огня, и заговорил.

Егор, забыв про боль в ушибленном локте, так и сидел на полу. Катенька, не добежавшая до глашатая нового закона, и Настя, с писком отскочившая от грохнувшегося стола, тоже замерли на месте, жадно ловя всем своим существом излучаемый Ромой смысл. «Времена сновидений, где слуги заняли место господ», — говорил Тарарам, и слова его фейерверком взрывались в головах слушавших. «Голодное чрево пьянеет от хлеба», — говорил он, и лица людей озарялись светом истины. «Танец должен сделаться работой, а работа — танцем, чтобы радость и дело стали одним», — говорил он, и черные стены раздвигались в даль, открывая мокрые ночные луга, усеянные палыми звездами. «Собака не может быть свободной, но лишь бездомной — свободные собаки остались волками», — говорил он, и слова его сгоняли пелену над бездной. «Господа не воруют и не клянчат подачек. Так есть, и границы неравенств должны быть незыблемы — пытаясь понять вора, ты впускаешь вора в свое сознание», — говорил он, и в сумеречной дали заря проливала первую кровь. «Обещания следует выполнять. Так же, как и угрозы», — говорил он, и не оставалось сомнений, что впредь иначе не будет.

Тарарам, действительно, знал, чего хотел. И если Егор излившейся из него в этом зале песней всего лишь очаровывал, ласкал и ранил, то слова Тарарама воткнули Егора в реальность, как штепсель в розетку. Закон явился. Мир дрогнул. Над городом бушевала гроза, туго набитая, как фартовая сеть рыбой, громом и молнией.

Сколько продолжалась эта пламенная проповедь, Бог весть. Все очнулись, когда во внезапной тишине в дверях раздался всхлип. Егор обернулся. На пороге зала стоял охранник и смахивал упавшую на желтые усы слезу. Он не мог слышать сказанного, но, как глухая от роду змея, он почувствовал дрожь засиженной мухами земли и пришел благодарно узреть колебателя тверди.

Нагрянувший приступ был страшен. Егор, Катенька и Настя с трудом удерживали бьющегося на полу в судорогах Тарарама — спазмы ломали и крутили его, как червя на крючке. Он хрипел, выкрикивал отрывочно и резко, расплевывая белые пенистые хлопья, какую-то невнятицу, и его широко открытые глаза не видели того, что было рядом, но, выкатываясь из орбит, не мигая смотрели за непроницаемую для иных грань, отсекавшую землю от рая, сущее от замысла о нем, юдоль скорбей от мира без греха. На пике пароксизма Егору едва удалось втиснуть в рот Тарараму обернутый носовым платком ригельный ключ от дома, который тот с зубовным хрустом закусил, как удила.

Минут через семь, однако, припадок стих, зрачки закатились под веки, и, покрытый холодным потом, изнуренный, с подсыхающей на губах пеной, Рома впал в расслабленное забытье. Охранник попытался было вызвать «скорую». Его едва отговорили — опыт прошлых омовений подсказывал, что дурного не будет, покой исцелит, и организм сам вправит полученный психикой в иначе закрученном мире вывих.

Катенька и Настя дружно хлопотали вокруг Тарарама — одна подкладывала ему под голову сброшенную с плеч блузку, другая вытирала его блестящее от испарины лицо платочком. Присев на полу возле наконец-то угомонившегося товарища, Егор, все еще возбужденный после перенесенного и решительно обновившего его переживания, снял с шеи диктофон, пощелкал кнопками, поднес крошечный динамик к уху и просиял. Есть! Скрижали отпечатались на цифре.

Часу в четвертом следующего дня Егор нес Роме на Стремянную расшифровку диктофонной записи. Он был доволен работой — печатный текст, занимавший без малого восемь страниц, густой, крепко настоянный, разом вышибающий из механической логики дней, произвел на него впечатление едва ли не такой же яркости и силы, что и сама излившаяся из Тарарама речь. Хотя тут, на бумаге, прямое обаяние личности говорящего определенно уже было вычтено. Впрочем, только не для него. Егор, читая и перечитывая распечатку, словно слышал внутри головы голос Тарарама, накрепко запечатленный в памяти, как выжженная лазером дорожка на диске, — Егор все еще оставался в шлейфе необычайных чувств, увлекших его вчера в жаркий восторг и переплавивших в какое-то иное качество. «Как бы там ни было, — подумал он, — с пушкинской речью Достоевского вышло иначе…» Та вызвала восторг у слушателей и заметно сдулась на бумаге. Другое дело здесь. Да, здесь совсем, совсем другое… Взять хоть начало: «Любить родину — духовное состояние народа. Но когда нет осознания истинной цели, достойной называться этим словом, неоткуда взяться и ощущению справедливости порядка, охраняющего мир без цели». Или вот это: «Реальность, за которую так принято цепляться, — сумасшедший дом. И что проку в дипломированном главвраче, если хозяин этой психбольницы и самый буйный ее пациент — одно лицо. Я говорю о дьяволе». Или вот: «Важнейшее устремление человека, сотканное из любви и света, — спасение души и восхождение в жизнь вечную. Значит, и государство имеет смысл лишь тогда, когда создает, поддерживает и защищает тот уклад общественной жизни, который наилучшим образом открывает путь этому устремлению. Не подменяя собой Царствие Небесное, государство должно стоять на принципах, отвечающих Божьим заповедям. Цель народа — построение такого государства, а его долг — неприятие государства иного». В возбужденных раздумьях Егор не заметил, как оказался возле Роминого дома. Путь от Казанской до Стремянной улицы он словно бы прошел в тумане.