Величайший позор Британии. От Дюнкерка до Крита. 1940—1941 - Владислав Гончаров

Только 29 мая Вейган решился издать приказ 1-й армии об эвакуации. Лучшей надгробной надписью Вейгану должно быть: «Он зря тратил время».

Непосредственным подчиненным Вейгана по руководству французской армией был генерал Жорж. Он считался наиболее выдающимся генералом французской армии. Он был «боевым командиром», действовавшим в соответствии с курсом, начертанным вначале Гамеленом, а затем Вейганом, и руководившим всеми армиями северо-востока Франции, от побережья Северного моря до швейцарской границы. Те, кто побывали в его штабе в первые дни решающих сражений, рассказывают, что он был хладнокровным, спокойным и невозмутимым человеком.

Само собой разумеется, что одного хладнокровия еще далеко не достаточно для успешного руководства войсками, и совершенно очевиден тот факт, что Жорж, как и многие французские генералы, страдал полной неспособностью предвидеть, когда немцы нанесут свои удары. Нет никаких доказательств, что Жорж был способен достаточно быстро разбираться в обстановке и предвидеть движение острия клиньев Рундштедта или что он мог делать необходимые расчеты в целях эффективного вмешательства и расстройства планов Рундштедта.

Задолго до конца кампании он заболел — но, как известно, болезнь не является оправданием для генералов. Деятельность Жоржа в качестве одного из руководителей французской армии в этот период оценивается отрицательно, так как на всем ее протяжении невозможно найти что-либо, достойное одобрения.

Третьим лицом в иерархии высшего командования французской армии был генерал Бийот. Теоретически он был старшим на северном фронте театра (фронт, который действовал по так называемому плану «Д») и осуществлял координацию между тремя армиями союзников в начальный период их действий против немцев. Однако Бийот совершенно не соответствовал своей роли в сложившейся обстановке. После первой же бреши, образовавшейся в линии обороны 1-й армии, когда она занимала рубеж между Вавром и Намюром, у Бийота появилась нерешительность, которая отражалась на всех дальнейших действиях этой армии, а следовательно, и армий союзников. Поэтому он совершенно справедливо подвергается критике и осуждению британскими официальными историками. После смерти Бийота, последовавшей вскоре после совещания в Ипре, его место было занято генералом Бланшаром. Бланшар не был на совещании в Ипре и не знал намерений Вейгана. Он вступил на пост Бийота и продержался на нем только три дня.

Бланшар, видимо, изо всех сил старался выправить положение, но к этому времени обстановка на фронтах стала совсем безнадежной, и он был явно не в состоянии повлиять на ход событий.

Было бы абсурдным утверждать, что все французские генералы были в то время бездарными или что у них не хватило решительности и смелости. Генерал де ла Лоранси, например, смело и самостоятельно действовал при отводе своего корпуса к Дюнкерку; генерал де Голль предпринимал неоднократные попытки нанести контрудар силами французских бронетанковых войск на юге. Они не являлись исключением. Были и другие способные военачальники. Однако французское правительство вынесло суровый приговор французскому генеральному штабу и ряду высших офицеров. К исходу дня 26 мая 16 французских генералов были смещены с занимаемых постов на том основании, что они не выполнили своего долга.

Моральный дух армии в значительной степени зависит от ее командования. Во Франции он зависел также от целого ряда переплетающихся политических факторов. В известной степени на моральный дух армии влияли коммунисты, в некоторой степени влияли фашисты, имелось определенное недоверие к руководству, порожденное целым рядом правительственных кризисов. В итоге создалась атмосфера политического бесплодия. Еще 14 мая генерал Хюнтцигер[86] телефонировал генералу Жоржу: «…Некоторые воинские части не выдерживают напора противника. Можно видеть солдат, бегущих из укреплений с поднятым над головой оружием. Я отдал приказ стрелять в них…»

16 мая подполковник Гийо докладывал об армии Корапа[87] следующее: «Беспорядок, царящий в этой армии, не поддается описанию. Ее войска всюду бегут. Неизвестно даже, где находятся дивизии этой армии. Положение значительно хуже того, что мы могли бы себе представить…»

Эта тема не из приятных, и нет никакой нужды приводить еще больше примеров подобного рода. Можно, пожалуй, только напомнить, что в последние часы Дюнкерка из его подвалов вышло 40 тысяч никем не управляемых солдат.

Каково же было положение с другими видами вооруженных сил Франции?

Французские военно-воздушные силы вступили в войну, имея 549 истребителей (из которых около одной четверти были устаревших типов), 186 бомбардировщиков (кроме 11 машин, все они были устаревшими) и 377 разведывательных самолетов (в том числе 316 машин устаревших).

К 10 мая положение в ВВС улучшилось: они имели 700 истребителей, 175 бомбардировщиков и 400 разведывательных машин. Процент самолетов современных типов также возрос, но скорость истребителей по сравнению с соответствующими немецкими самолетами была меньше примерно на 80 километров в час. Организация ВВС и дислокация авиационных частей были в принципе неправильными, в результате чего роль французских ВВС в целом оказалась неэффективной. Летный состав воевал храбро, но терпел поражения. Бомбардировщики были абсолютно непригодны для совместных действий с наземными войсками. Что касается морской авиации, то она имела эскадрильи бомбардировщиков, которые могли действовать как пикировщики. Они были использованы для поддержки наземных операций в начальный период военных действий, и половина из них была сбита противником во время смелых попыток бомбить мосты и переправы на реке Уаза. Одновременно с этим истребительная авиация ВМС приняла на себя противовоздушную оборону Парижа. В конечном счете основная тяжесть ведения боевых действий в воздухе легла на плечи английских ВВС.

История боевых действий французских военно-морских сил в этот период характерна наличием резких спадов. Действия кораблей, принимавших участие в эвакуации войск, были поистине блестящи. Храбрость и боевая стойкость их экипажей не вызывают сомнений. Их потери были тяжелыми. Но корабли эти включились в боевые действия с большим опозданием, и ответственность за это ложится опять-таки на верховное командование.

Следует помнить, что французские власти начали рассматривать вопрос о возможной эвакуации 19 мая, то есть одновременно с английскими властями. Несмотря на ухудшение обстановки, никаких решительных действий в отношении эвакуации войск не предпринималось до 25 мая, когда майор Фовель после подробного доклада о положении 1-й армии заявил, что «английская армия, кажется, готовится к посадке на суда». Вейган при этом срочно приказал адмиралу Дарлану послать своего начальника оперативного отдела Офана в Англию для получения информации. В полном соответствии с манерой отсрочек и колебаний, принятой в то время у французов, Офан прибыл в Дувр только утром 27 мая. Описывая этот период в 1956 году, Офан отмечает следующее:

«Из проводимой подготовки нетрудно было понять, что англичане готовились немедленно начать эвакуацию своих экспедиционных сил через пролив. Не было никакого сомнения, что это решение, принятое несколькими днями ранее, должно было быть проведено в жизнь безоговорочно. Они ничего не сообщали нам об этом, хотя между нами поддерживалась тесная связь. Утаивание от французов планов эвакуации, которые стали, конечно, известны в Париже, в значительной мере ухудшило отношения между двумя правительствами в этот трагический период действий союзников»[88].

Офан ошибается в описании ряда подробностей. Англичане не «готовились начать», а уже начали эвакуацию накануне вечером. Решение об эвакуации было принято не за несколько дней до ее начала; оно было принято всего лишь накануне дня начала эвакуации, и это решение не утаивалось от французов. Уинстон Черчилль сообщил об этом решении Рейно во время встречи в английском Адмиралтействе в воскресенье после полудня. Черчилль в своих записях от 27 мая отмечал следующее: «Я информировал господина Рейно еще накануне о намерении эвакуировать английские экспедиционные силы и просил его сделать соответствующие распоряжения во французской армии».

В своей телеграмме Горту в воскресенье 26 мая после полудня Иден сообщал: «Господин Рейно должен связаться с генералом Вейганом, и последний, вне всякого сомнения, издаст соответствующие приказы в духе его указаний…»

Как и в прежние критические моменты кампании, Вейган и в данном случае задержал отдачу распоряжений. Офан не получил никаких указаний в момент своего отъезда. Он писал по этому поводу:

«На месте, без промедления, я принял необходимые меры для реквизиции во французских портах Ла-Манша всех морских транспортных средств, включая малые и средние суда и даже рыболовецкие шхуны. Набралось таким образом около 250 судов, которые (к сожалению, с опозданием на несколько дней против английских расчетов) присоединились к многочисленному флоту, уже сформированному к тому времени англичанами».