Современное христианское мифотворчество и разрушение мифов - Павел Бегичев

Громкие скандалы о священниках-педофилах, о евангеликах-пьяницах, «голубых» батюшках, и т. д. — это всё свидетельства того, что трудно какую-либо земную организацию считать Истинной Церковью Христа.

Преемственность веры от апостолов? Каждая организация рано или поздно в чём-то отступает от неё… Кафоличность? Любая христианская конфессия нет-нет да и погрешит против неё.

Именно поэтому и существует учение о «невидимой Церкви», которое лучше всего объясняет несоответствие человеческих институтов признакам Христовой Церкви.

И мысль эта была высказана не протестантами (как хотелось бы представить православным), а Августином Блаженным в его труде «О христианском учении» (Книга 3, главы с 31 по 34):

…Различие, на которое указывал ещё Августин, впервые в ясной форме было изложено Мартином Лютером, а затем включено в богословскую систему Жана Кальвина. Лютер обратил внимание на явное противоречие между чертами церкви, показанными в Писании, и теми её характеристиками, которые мы видим в реальной церкви, существующей на земле. Он высказал мнение, что подлинная церковь включает в себя только оправданных, тех, кого с Богом связывает спасение (Миллард Эриксон, Христианское богословие. Глава 49).

Истинная Церковь существует независимо от католицизма, протестантизма и православия. В Неё входит всякий человек, исповедующий Истину Божью. Такая Церковь невидима не в том смысле, что её увидеть невозможно в принципе, но в том, что её никогда невозможно увидеть полностью. Всегда будет оставаться некое сомнение.

Невидимая Церковь принимает видимые формы, но не отождествляется с человеческой организацией. Об этом пишут даже и православные:

Церковь вместе со всеми исповедуемыми её атрибутами вполне видима — как минимум для всех в Евхаристии, в выносимой Чаше, как максимум — настолько, насколько позволяет каждому рассмотреть духовное зрение.

Воскресший Христос тоже был не всегда сразу узнаваем учениками, а узнанный, порой неожиданно становился невидимым для них, оставаясь телесным по природе. Главное проблема другая — не путать Церковь с её институциональными надстройками и обёртками. Они столь же необходимы для явления и служения Церкви в мире, как одежда и спектр социальных ролей для человека. Но одежда Христа, от прикосновения к которой исцелилась кровоточивая, о которой бросали жребий римские воины — это всё-таки не Он. До подобного идолопоклонства никогда не доходит при почитании святынь, связанных с Его земной жизнью. Почему же при вступлении на экклезиологическую почву подобная путаница, нерасчленение того, что есть Церковь, что от Церкви и что вмещает в себя Церковь здесь (там) и теперь (тогда), возникает на каждом шагу? (Олег Дорошенко)

Осталось только сделать ещё один шаг — перестать ассоциировать Церковь с конфессией и начать ассоциировать её только с призывом Христа, обращённым к каждому конкретному человеку: «Следуй за Мной!»

…Мы делаем вывод, что различие между видимой и невидимой церковью следует сохранить, но с некоторыми оговорками. Притча о плевелах среди пшеницы (Мф. 13:24–30,36-43) и рассказ Иисуса об овцах и козлах (Мф. 25:31–46) подтверждают это различие. Но его надо рассматривать как признание возможности лицемерия или даже обмана, а не поводом принизить значение членства в церкви. Оно отражает истину, высказанную во 2 Тим. 2:19: «Познал Господь Своих». Даже один из двенадцати учеников Иисуса оказался предателем.

Следует отметить, что в Писании основное значение придаётся духовному состоянию человека. Например, о ранней церкви Лука говорил: «Господь же ежедневно прилагал спасаемых к Церкви» (Деян. 2:47). Когда апостолам задавали вопрос о спасении, они никогда не ставили его в зависимость от связи с группой верующих. Когда Петра и других апостолов спросили: «Что нам делать, мужи братия?» — ответом было: «Покайтесь, и да крестится каждый из вас во имя Иисуса Христа для прощения грехов» (Деян. 2:37–38). То же самое Пётр говорил в Деян. 3:12–26 и 4:7-12. На вопрос темничного стража в Филиппах: «Что мне делать, чтобы спастись?» — Павел ответил прямо и недвусмысленно: «Веруй в Господа Иисуса Христа, и спасёшься ты и весь дом твой» (Деян. 16:30–31). Ни в одном из этих случаев нет и намёка на то, что решающее значение имеет принадлежность к какой-то группе. Слова Иисуса самарянке указывают, что конкретное место поклонения имеет менее важное значение по сравнению с поклонением в духе и истине (Ин. 4:20–24).

Приоритет или первенство невидимого над видимым не означает, что мы должны принижать значение видимой формы церкви. По всей вероятности, нормой было вхождение верующего в общину (см., например, Деян. 2:47). Мы точно не знаем, что влекло за собой членство в апостольской церкви, но, безусловно, можно говорить о наставлении, молитвах, богослужениях и, как мы, в частности, видим в Деян. 5, о дисциплинарных мерах. Следовательно, мы должны всячески подчёркивать важность вхождения каждого верующего в группу верующих и твёрдой преданности ей. Христианство — корпоративное объединение, и полностью раскрыться христианская жизнь может только во взаимосвязи с другими верующими.

Признавая различие между видимой, или эмпирической, церковью и невидимым, или духовным, братством, мы должны делать всё возможное для ликвидации этого различия. Ни один истинный верующий не должен оставаться вне общения, и в то же время необходимо стремиться, чтобы в него входили только истинные верующие. Обращение с Ананией и Сапфирой (Деян. 5), а также наставления Павла коринфянам (1 Кор. 5:1–5) и галатам (Гал. 6:1), касающиеся отношения к грешникам, указывают на необходимость внимательного наблюдения со стороны группы за духовным состоянием и поведением её членов. Хотя совершенная чистота всех членов — недостижимый в этой жизни идеал (Мф. 13:24–30), в то же время нельзя терпимо относиться к открытому неверию и греху (Миллард Эриксон, Христианское богословие. Глава 49).

Но в какую же человеческую организацию податься несчастному грешнику, призванному Христом? Где найти ему видимое выражение невидимой Церкви? Вот тут я (как и любой здравомыслящий человек), пожалуй, должен говорить только за себя. Мы все субъективны. Мы — субъекты, имеющие дело с объективной Истиной.

Лично мне евангельское христианство представляется лучшим способом выражения Истинной Церкви и с точки зрения единства (не путать с одинаковостью, я говорю о единстве духовном), и с точки зрения соответствия апостольскому учению, и с точки зрения святости (в России это пока ещё так), и с точки зрения кафоличности. Кому-то представляется иначе? Готов отстаивать свою точку зрения, готов дискутировать, но никогда не скажу, что Всероссийским Содружеством Евангельских Христиан (к примеру) исчерпывается видимое выражение Церкви Христовой.

Когда меня спрашивают, почему я, будучи русским человеком (правда с татарской фамилией), не православный, мне это всегда напоминает известный анекдот:

— Если вы такие умные, то почему строем не ходите?

Апологетам фрунта, стремящимся зарегистрировать торговую марку «Христова Церковь» ™ в своей организации, хочется напомнить: не вы спасаете, не у вас зародилась истина, не вы возрождаете и освящаете (или осуществляете процесс теозиса — это как кому нравится), но Бог! Он, в конечном счёте, нам всем и Судья!

41. Миф о религиозном опыте как источнике богословия

Недавно в нашем блоге завязалась непродолжительная дискуссия с представителем православной церкви. Дискуссия касалась вопроса о происхождении богословия. В ответ на наше высказывание о том, что богословие есть результат толкования Священного Писания. Было сказано:

Богословие является выражением Откровения, оно вытекает из религиозного опыта, а не результат авторского толкования каких-либо текстов.

Для нас и Писание, и Предание, и догматы являются формами выражения Откровения и поэтому не могут находиться в противоречии, поскольку пробуют описать один религиозный опыт.

На наш взгляд тут выражены два тезиса:

Первый. Источник христианского богословия — это опыт.

Второй. Опыт Церковной жизни (выраженный в богословии) обладает равной с Писанием степенью богодухновенности, авторитетности, безошибочности и непогрешимости.

Оба этих тезиса нам представляются мифическими, и, следовательно, ложными. Вот по каким причинам:

1. Причина филологическая, что называется, «от определения»

Богословие — это слово о Боге. Это не «богожитие», не «богобытие», не «богоощущение», не «богоопыт». Слово, сказанное Богом, будучи записанным, превращается в текст — текст Священного Писания. Поэтому не нужно стесняться или смущаться некоей «приземлённости» общения с текстом. Сам Бог не стыдится быть Словом. Он не постеснялся наделить текст Писания качествами, присущими Ему — Богу: