Нет имени тебе… - Елена Радецкая

Передо мной предстала Испания, которую я узнавал и не узнавал. Вы не жаловались на ночлег, на еду, пропахшую вонючим оливковым маслом, на тяжелую и опасную дорогу. Наверняка, Ваш дилижанс был вооружен, как крепость, были наняты солдаты, чтобы отстреливаться от разбойников, и на место Вы прибывали чуть живая от невероятной тряски и испытанной тревоги. Все это Вы отбрасываете великодушным жестом и пишете о прекрасном.

Испания мне знакома. Упоминал ли я в письмах об этом? Я путешествовал с Павлом Феофиловичем от Парижа на юг, в Тулузу, а оттуда на родину Сида, Дона Карлоса и Сервантеса: от пограничной Памплоны, через Бургос и Вальядолид в Мадрид, а потом в Толедо, Кордову, Севилью, Гранаду и Гибралтар. В Гранаде мы остановились у старого знакомца моего воспитателя, у дона Мигеля, а попросту – Михаила Львовича Зембицкого, жившего рядом с Альгамброй в скромном, опрятном доме в два этажа, стоявшем в роскошном, хотя и запущенном саду, спускавшемся террасами с горы. Этот замечательный старик от природы и самого образа жизни был склонен к мечтам, почитывал Шиллера и играл на скрипке. Надеюсь, он жив, по-прежнему обитает в своем романтическом приюте и держит голубей. У дона Мигеля было много домашних животных, которые подходили прямо к столу, когда мы завтракали на воздухе, и выпрашивали пищу, но главным его увлечением были почтовые голуби. С моим воспитателем он предавался мечтам об устройстве голубиной почты между Флоренцией и Гранадой, и не было в этом ничего несбыточного, потому что голубиная почта существует во многих городах Испании и Франции, так что письма доставлялись бы «на перекладных». Эти мечты даже не начали осуществляться, жить Евгению Феофиловичу оставалось недолго, хотя был он крепок и хорошо переносил и климат, и тяготы пути.

В Испанию мы отправились ранней весной, к Пасхальной неделе были уже в Толедо, а вернулись зимой. Я понимаю, что поразило Вас в южном великолепии. Когда, миновав грустные равнины Кастилии и поля Ла-Манчи, мы ступили на земли Андалусии, для меня открылась совсем особенная, новая щедрость природы. Здешние нравы и обычаи, пляски на площадях, живописность нарядов гитан, пение, кастаньеты и гитара, простота и гордость, томность и огонь в глазах, презрение и любовь, об этом бесполезно рассказывать, это нужно увидеть и понять. А вот соборы Испании, после совершенных германских образцов, показались мне лишенными строгой стройности, изящества. Не сразу я смог оценить смешение римского, готского и мавританского, древние синагоги, крещенные в христианство, европейские храмы с образами и мавританскими арками подковой, где сошлись арабские и латинские надписи, смешались Восток и Запад. Не сразу смог я понять эту особую красоту.

С нетерпением жду рассказа о великом художнике Эль Греко, имени которого я даже не слышал, хотя, мне казалось, Толедо обошел вдоль и поперек. Я хорошо помню кафедральный собор с величественными сводами, полный статуй, картин и позолоты. Помню бесценную резьбу хор с бесчисленными, тщательно отделанными фигурками людей, зверей и деревьев, от которых пестрит в глазах, сокровища ризницы, камень со следами ног Богородицы. Но истинной драгоценностью я назвал бы мраморное изваяние Мадонны с младенцем. Она стоит, как живая, не позирует, лицо простое, доброе, слегка наивное, с полудетской улыбкой, в линии носа есть что-то неправильное. Это не идеальная красота, какой в действительности не встретишь, не классическая строгость, какая влечет холодность. Подобная женщина могла жить на земле. Никогда не видел такого полного и художественного воплощения, разве что в произведениях Мурильо. Его женские лица, несмотря на свою идеально-дивную красоту, живые. Жду Вашего письма об Эль Греко. Я не заметил его картин, должно быть, потому, что на них не указал Павел Феофилович, ведь я всего лишь слепок со своего воспитателя. Эстетическое понимание изящных искусств, всякого рода художественное развитие, начитанность и общее образование – все от него. Меня увлекает красота искусств, и я к ней отзывчив, но всю жизнь был в значительной степени погружен в свою зоологию, так что Вы должны простить мою не слишком большую осведомленность…»

А вот его следующее письмо:

«Почему я не видел Эль Греко? Как могло такое случиться? Я хочу вернуться в Толедо, найти, узнать по Вашим описаниям его картины, не похожие ни на какие другие. Представляю, как мы с Вами идем по Толедо в собор. Как бы хотелось услышать обо всем, что Вы знаете и любите, из Ваших уст, порасспросить о тонкостях. Никак не могу объяснить Ваше нежелание личной встречи. Если требуется исполнить какой-нибудь церемониал, я исполню, только скажите, я найду способ быть Вам официально представленным. Просто мне казалось, Вы достаточно свободны от чрезмерных условностей. Та искренняя простота, с которой Вы пишете о себе, так странно противоречит недоговоренности, что невольно закрадывается мысль о какой-то тайне, которую Вы не хотите открыть. Право, не знаю, как Вам это объяснить, но иногда мне кажется, что мы с Вами давным-давно знакомы и дружны. За это время я так узнал Вас и почувствовал, будто много лет прожил рядом и много говорил с Вами. Из Ваших писем я понял, что Вы свободны и нет никаких препятствий нашей переписке. Может быть, это не так, есть у Вас какие-то обязательства перед кем-либо, или дело все-таки в Ваших домашних? В своих предположениях я зашел так далеко, что напридумал много всякой всячины, о которой и говорить не стоило бы, но мне очень важно знать истину. Быть может, ныне Вы живете в бедности и смущаетесь в этом признаться? Не бойтесь, милый друг, на мое отношение к Вам это ничуть не повлияет. А еще я подумал, вдруг тот чудный портрет, что Вы прислали, – фантазия? Знаете, что я ответил бы, признайся Вы мне в этом? Я бы сказал, что приму любую Вашу внешность, потому что внутренне Вы еще лучше портрета. Вы же сами больше всего цените в людях прямоту, так скажите прямо, без стеснений, как старому другу, в чем тут загвоздка?

Не сочтите за бесцеремонность мои вопросы, но ответ на них чрезвычайно важен для меня. Скажите правду, какой бы горькой она ни была…»

– Что же теперь? – спросила Зинаида плачущим голосом, и сама ответила: – Конец всему.

Она выглядела донельзя растерянной, глаза ее наполнились слезами. Вообще-то плакать следовало мне. Как только я подумала о конце переписки, мое тошнотворное существование в допотопной Коломне показалось совсем невыносимым. Письма, как ни странно, поддерживали во мне интерес к жизни, наполняли ее положительными эмоциями. «Переписка с Вами стала для меня необходимостью», – писал он. «Узнал Вас и почувствовал…» Это меня он узнал! А Зинаида воображает героиней себя. У нее выкатилась слеза, и она сообщила: