Жюстина - Лоренс Даррелл

Сейчас Свева тихо сморкается в платок, когда пересчитывает экстравагантные обещания, которые ей делал Помбаль и которые он никогда не выполнит. «Это было влечение из любопытства — опасное влечение к легкомысленному мужчине». (А теперь — голос Помбаля: «Как будто ее холодное милосердие убийцы сожрало мои двигательные центры, парализовало мою нервную систему. Благодарю Бога, я свободен, и могу теперь сосредоточиться на своей работе несколько больше».)

Он волнуется за свою работу. Слухи о его привычках и взглядах начали проникать обратно — в консульство. Лежа в кровати, он планирует компанию, в результате которой его распнут и он продвинется на более высокий пост. «Я решил, что это мой крест. Я собираюсь дать несколько точно рассчитанных приемов. Я рассчитываю на тебя. Мне нужно для начала несколько пообносившихся людей — чтобы у моего шефа составилось мнение, что он может патронировать меня социально. Он совершенный плебей и, конечно, — цветочек для собственной жены, и заслуживает всяческих похвал, особенно — сильных мира сего. Хуже всего — что он имеет определенный комплекс неполноценности по поводу моего происхождения. Он до сих пор вполне не решил — раздавить меня или нет, но уже распорядился собрать обо мне все сплетни. Поскольку мой дядя умер, а мой крестный отец, епископ, был вовлечен в тот ужасный скандал с публичным домом в Реймсе, я чувствовал, что опора подо мной закачалась. Я должен буду для защиты выработать в себе довольно грубые чувства. Пойми, я нуждаюсь в ободрении и поддержке. Тьфу! Для начала — очень бедная вечеринка — только с одной знаменитостью. О, зачем я поступил на службу? Почему я так несчастлив!»

Слушая все это под аккомпанемент искусственных слез Свевы и потом, спускаясь по сквозняку лестницы снова рука об руку с Жюстиной, я вспомнил пассаж Арнаути, где он говорит о своей бывшей жене: «Женщина, мыслящая биологическими заповедями, безо всякой помощи мозга. Какой роковой ошибкой было бы отдать ей себя — просто негромкий звук жеванья, какой бывает, когда кот хватает мышиную косточку».

Влажные тротуары блестят под ногами, и воздух становится пыльным от влаги, к которой пылко и тоскливо стремятся деревья садов, статуи и другие высокие гости. Жюстина изменила курс, медленно ступая в своем великолепном шелковом платье, в пелерине с темными полосами, с понурой головой. Она останавливается перед освещенной витриной магазина и берет мои руки так, что я поворачиваюсь к ней лицом. Она глядит мне в глаза. «Я думаю о том, чтобы уехать, — говорит она тихим, недоуменным голосом. — Что-то случилось с Нессимом, и я точно не знаю, что». Затем слезы вдруг набегают ей на глаза и она говорит: «Первый раз я боюсь и не знаю — почему».

Глава 3

В ту вторую весну сухой, знойный хамсин дул неистовее, чем когда-либо. Перед восходом солнца небо в пустыне покоричневело, будто холст, затем медленно покрылось темнотой, провисло, и в конце концов высвободило контуры гигантских темно-желтых облаков, которые собирались в дельте Нила, напоминая нагромождения вулканического пепла. Жители города плотно закрывали окна и двери, словно в ожидании бури. Первые порывы ветра и мелкий кислый дождь — всегда предвестники темноты, гасящей свет небес. И теперь невидимый в сумерках закупоренных комнат песок проникает в сердцевину предметов — не без волшебства появляясь в одежде, запертой в шкафах, в книгах, картинах и даже среди чайных ложек. Он забирается в замки дверей, набивается под ногти. Резкий воющий воздух сушит нос и горло; воспаляются и, как при конъюнктивите, слезятся глаза. Облака пыли цвета высохшей крови ходят по улицам, как пророки; песок оседает в море, как пудра в локоны старого парика. В итоге: засорившиеся пишущие ручки, пересохшие губы и на перекладинах жалюзи белый осадок, напоминающий свежевыпавший снег. На проходящих по каналу, ужасающих своим видом фелюгах видны вурдалаки с перевязанными головами. Время от времени прямо сверху налетает сумасшедший ветер и переворачивает весь город вверх дном. У каждого человека могут возникнуть иллюзии вроде той, что все — деревья, минареты, памятники и люди попали в заключительную стадию какого-то огромного водоворота, который, в конечном счете, мягко опустит их в пустыню, откуда он поднял их и теперь возвращает к безымянным, волнообразным дюнам…

Не могу отрицать, что к этому времени мы пали духом, что именно это довело нас до отчаяния, безрассудства, желания себя обнаружить. Вина всегда спешит к своему дополнению — наказанию: именно в этом заключается ее удовлетворение. Скрытое желание хоть как-то искупить вину толкало Жюстину на безрассудство, которое было сильнее моего; или, возможно, каждый из нас смутно сознавал, будучи связанным друг с другом, что только какой-нибудь поворот в событиях мог нас отрезвить. Эти дни были до предела наполнены предзнаменованиями и предупреждениями, лишь разжигавшими наше беспокойство.

Однажды одноглазый Хамид рассказал мне о загадочном госте, который, в свою очередь, посоветовал Хамиду внимательно следить за своим хозяином, так как над ним нависла опасность со стороны одной важной персоны. Описание мужчины, которое он дал, очень подходило Селиму, секретарю Нессима, однако также оно могло касаться каждого из 150 000 жителей провинции. Между тем, личное отношение Нессима ко мне изменилось и, я бы даже сказал, свелось к заботливому и слащавому обхождению со мной. Он терял былую осторожность. Теперь при разговоре он использовал незнакомые мне ранее способы выражения дружелюбия, а также нежно брал меня за рукав; его могло неожиданно бросить в краску или в глазах у него выступали слезы, тогда он отворачивался — чтобы скрыть их. Жюстина наблюдала за всем этим с озабоченностью, с состраданием. Однако само унижение и упреки ранили его душу, и мы чувствовали, что это сближает нас как соучастников. Но никто из нас не мог пошевелиться. Мы были вынуждены ожидать развязки в состоянии обреченности и истощения, и это стало страшным испытанием.

Однако эти предупреждения не только не снизили накал нашей безрассудности, а, напротив, увеличили его. Ужасное чувство необратимости руководило нашими действиями, вызывающая бездумность стала характерной чертой. Мы даже не надеялись (и здесь я понял, что потерял себя полностью) воспрепятствовать уготованному судьбой. Нас заботило лишь опасение, что мы не сможем что-то еще разделить между собой, и как бы это что-то не развело нас! В этой простой вежливости мучеников, как я понял, мы показали нашу любовь неразвитой и далекой от совершенства. «Насколько другой я должна казаться тебе, — сказала однажды Жюстина, — с моей непристойной путаницей противоречивых мыслей: вся эта глупая озабоченность Богом и полная невозможность выполнять самые простые моральные нормы, такие как, например, верность человеку, которого обожаешь. Я дрожу за свою жизнь, мой дорогой. Если бы я только смогла избежать встречи с утомительной классической еврейкой, проводящей сеансы неврологии… Если бы я только могла все это с себя сбросить».