Римская рулетка - Игорь Чубаха

– Львов! Львов давайте! – требовали на соседней трибуне, прозванной Зеленой. Там собирались любители выездов на природу, нудизма и диких зверей.

Из небольших камер в основании оппидума, где в дни скачек содержали лошадей, выпустили трех львов. Выглядели они неважно: лапы в конском навозе, на мордах широкие незаживающие царапины. Покосившись на группу гладиаторов, звери равнодушно улеглись в пыль.

– Это что же? – с неожиданно спокойной угрозой вопросил крикун. – Сегодня религиозных фанатиков-сектантов, чуждых официальной философской доктрине республики, нет, что ли?

– Может, это и к лучшему? – осторожно спросила Айшат.

– Здрасьте! – осклабился сосед. – А кого животные есть будут, юноша?

Только тут все заметили блеклого человечка, сидевшего шагах в десяти от ближайшего льва. Сложив ноги по-портновски, человечек глядел в небо.

– Сектант! – прошелестело по трибунам. – Катакомбы под городом… рыбы на стенах нарисованы… я ж его видел у этого, у Соссия… вернее, у Моккия… Ну, то есть у Павсикахия.

Минуты не прошло, как в отданном на съедение был опознан библиотекарь Хоздазат. Одна беда: львы им нисколько не интересовались.

– Вот! – кричала, перекрывая нарастающий ропот, Айшат, хлопая Андрея по коленке. – Вот так и надо! Сейчас он с ними еще подружится, и вам всем стыдно будет!

Доцент Хромин тяжело вздохнул. Он битых два часа убил, объясняя этому бесчувственному эфэсбэшнику, что девочку вести на кровавые потехи не надо. Она два дня отмается в истерике и прежней никогда уже не станет.

– Да говорю же вам! – улыбалась тем временем дочь тавларских гор соседу, который кричал, вздувая жилы на лбу и горле: «Лев, лев, порви сектанта!» – Да говорю же я вам: никто тут никого не убьет! Это же все нормальные умные люди, не идиоты и не припадочные! Всегда можно договориться.

– All you need is love! – пропел вполголоса Андрей.

– Ты еще иронизируешь? – задышал доцент. – Девочка свято верит, что ее убежденность может противостоять ходу мировой истории. Девочку надо увести.

– Тебе надо, ты и уводи, – предложил Андрей Теменев, украдкой оглядев забитые до отказа места кругом. – И потом, для человека, предоставившего свою мебель под жертвенник, ты уж больно жалостлив…

– Тихо ты! – засипел Святослав Хромин.

Покачивая длинным раскаленным металлическим прутом, к крайнему льву подошел служитель. Лев сразу встал. На ляжках его виднелись старые следы ожогов. Брезгливо, как гладиатор, поднимая лапы, прошел хищник по арене кругом, пока не очутился за спиной Хоздазата. Тот, не оборачиваясь, показал льву, а может, и не только льву, кулак.

Цирк заволновался, особенно оппозиционная трибуна, та, что мягким полуконусом уходила вниз, образуя нижний обвод чаши.

– Хоз-да-зат! – хором кричали Сессий и Моккий, перебегая от одного парапета к другому. – Хоз-да-зат! Мы с то-бой!

Внутринний Делл в правительственной ложе рассеянно приподнял голову, поглядел на горлопанов и снова погрузился в раздумья.

Лев прыгнул. Без особой охоты и не очень-то быстро, но все-таки прыгнул. Голова сектанта скрылась в львиной пасти, но в ту же секунду жертва провернулась, словно лампочка в патроне, и, вцепившись одной рукой в горло животного, другой, вооруженной отросшими, словно у Фредди Крюгера, ногтями, принялась полосовать представителю кошачьих морду. Лев зажмурился, сразу стало понятно, откуда у него царапины и чего он боится больше всего: потери зрения. Напрасно, однако ж.

Улучив момент неплотного сжатия зубов, неустрашимый Хоздазат просунул руку куда-то далеко, под брюхо животного, цирк огласил короткий рев, после чего лев с отвращением выплюнул голову диссидента и нетвердой походкой побрел к своим. «Господи, когда же я сдохну?» – казалось, говорила его морда.

– Нечестно, – огорчилась Айшат.

– Видал, зверь!? – затараторил крикливый, слегка уже охрипший субъект. Он размахивал над головой оторванным рукавом, чем-то напоминая спортивный геликоптер. – Это вот секта такая, ранние христиане. Я с одним говорил. Я ему: если вы «ранние», то какие ж будут «поздние»? А он молчит. Я ему: ну чего, чего ты голову себе дурью забиваешь? А он молчит. Я ему: ну чего ты рыбу-то на стене нарисовал?… Ну, слово за слово, ткнул я его копьем и пошел себе…

– Я знавал одного сектанта, – неожиданно вмешался в разговор Андрей, – который называл себя свидетелем, хотя не видел пальцев вытянутой перед собой руки.

– Хоз-да-зат! Мо-ло-дец! Хоз-да-зат! Чем-пи-он! – гремела оппозиционная трибуна.

Зеленая трибуна, болевшая за льва, полезла в принесенные с собой котомки за селитрой и соломой – поджигать.

– Уж не для меня ли ты занял место, достопочтенный гражданин?

Никто и не заметил, как сквозь азартно болеющую толпу протиснулся субъект в безукоризненной хламиде и с большим носом, сопровождаемый короткоостриженным отроком. Феодор.

– А для кого же еще! – с готовностью вскочил на ноги чесночный.

Его тут же оттеснил крикливый. Собственно, для того они и посещали цирк, зрелища – это, скорее, хобби. Настоящий доход – от припоздавших патрициев. Феодор разрешил спор при помощи пяти-шести серебряных монет, после чего парочка отбыла восвояси.

– Моего ординарца представлять нет нужды, – Улыбнулся торговец-политик, – почтение твоему дядюшке… – он склонился в полупоклоне к Святославу Хромину, а сам цепкими внимательными глазами присматривался к собеседнику, – и твоей очаровательной сестре, если я не ошибаюсь.

Айшат не реагировала ни на галантное обращение, ни на оклик. Полными непонимания глазами она следила за ареной.

– Дерутся! – сообщила она.

– Эх, милая моя… – мечтательно покачал головой собеседник, пристраиваясь поудобнее на мраморную ступень, заменявшую скамьи. – Видели бы вы картинки моей юности! Ах, какое было время! Цест на ладонь, панцирь на гениталии, и добро пожаловать! Сейчас так драться не умеют, не хотят, да и просто не могут. Поглядите, они уже полчаса встать по-человечески не могут.

И действительно, на арене, где все уже как будто изготовилось к массовому бою франитов с самнийцами, где уже сверкали обнаженные мечи и колыхались перья на шлемах, возникла очередная заминка. Как всегда, скандалил Белаш.

– Да не хочу я это надевать! – гортанно говорил он и интернациональными жестами вновь и вновь подтверждал свой отказ, отшвыривая шлем с красивым черным пером.

Лорарий шел поднимать шлем и для острастки щелкал бичом. Анатолий Белаш скалился, поглядывая на Эномая. Тому досталось белое перо на шлеме, но надевать его негр все равно не решался, как бы опасаясь, не загудит ли бронзовая сковородка снова под ударом пули от пистолета Макарова.

– Да объясните вы ему! – страдал ланиста, придумавший сценарий нынешнего боя и уязвленный в самое сердце тем, что все идет наперекосяк. – Вбейте ему в башку, что это красиво и символично. Он белый – перо черное. Тот черный – перо белое. Возникает некоторый внутренний ритм, некоторая концепция…

Пока суд да дело, зрителей развлекали андабаты – десять пар условно годных к боевым выступлениям гладиаторов, кто простуженный, кто с потертостями, кто ростом не вышел. Их отделили от прибывшей сотни. Им были выданы кривые или попросту негодные мечи, глухие шлемы со случайно пробитыми отверстиями, а некоторым к ноге привязали по небольшому камню. Эти античные клоуны составляли серьезную конкуренцию мимам и исполнителям коротких похабных песенок, во всяком случае, неизменно били последних в харчевнях и трактирах, и только при поддержке трагических актеров мимы рисковали теперь отведать вина.

Но сегодня и андабаты не спешили утешить почтенную публику потоками крови, пущенными вслепую негодным оружием. Кто-то порезался о собственный меч, кто-то отдавил противнику ногу и теперь сам катался, вздымая пыль. Плебеи хохотали, но серьезные ценители искусства тыкали большими пальцами вниз.

– Не так я себе это представлял, – признался доцент Хромин, не понимающий, когда настанет момент отечески закрывать глаза Айшат, чтобы она не видела крови.

– Не беспокойтесь, – заверил Феодор. – Они просто тянут время до появления на трибуне диктатора. Кому же охота слышать: «Так-так, а повторите-ка все сначала». Им сначала повторять, а на арене уже пятнадцать трупов, а?

Торговец петухами говорил быстро, а руками жестикулировал, как настоящий завсегдатай нижних мест на трибунах. Андрею пришлось сделать над собой усилие, чтобы вспомнить: перед ним один из сильных мира сего.

– Ты узнал что-нибудь по поводу?… – нерешительно произнес он.

– Я извиняюсь, – удивился Феодор, – как ты думаешь, почему задержался диктатор? Вон погляди.

Ударили одновременно тимпаны, кимвалы и гонги. Медленной походкой в ложу над Триумфальными воротами вошел квадратный человек, золотое шитье на тоге которого отбрасывало солнечные зайчики даже на оппозиционную трибуну. Навстречу ему поднялся Внутринний, а следом вошел тонкий и зеленоватый Плющ. Стадион выдохнул, как один человек, а потом взорвался скандированием: