Кавказская война. Том 5. Время Паскевича, или Бунт Чечни - Василий Потто

Командующему войсками в Дагестане Розен сообщил, что находит Мищенко наиболее виновным в неправильном аресте Абу-Мусселима и полагал удалить его от командования отрядом, назначив на место его генерал-майора Ка-ханова, которому предписал “стараться лаской вновь снискать потерянное доверие горцев”.

Опасения Розена не замедлили сбыться. Койсубулинцы разорвали заключенный с нами мирный договор; аманаты их, находившиеся у Абу-Мусселима, бежали обратно в Унцукуль и Гимры. Мищенко потребовал от койсубулинцев выдачи бежавших, а сам между тем задержал их стада и пленных. Койсубулинцы заволновались; в Унцукуле собрался народный джемат, и было решено, что если русские не освободят Абу-Мусселима и не уйдут из шамхальства, то аманатов ид не давать и “вредить всячески”. К генералу Краббе они писали, что аманаты, выданные через Абу-Мусселима, если и будут возвращены, то только тогда, когда сам Абу-Мусселим их потребует.

С Мищенко они церемонились еще менее, выражаясь напрямик, что “так не поступают храбрые воины”. Словом, все, что с таким трудом было достигнуто Розеном, теперь окончательно рушилось. Койсубулинцы прервали с нами всякие сношения; акушинцы также были недовольны, ссылаясь на то, что Абу-Мусселим столько же полезен был русским, сколько необходим Дагестану; ханша Паху-Бике послала сказать койсубулинцам, что если дочь ее не будет освобождена, то она со всеми силами аварского народа присоединится к ним для действия против русских.

Эмануэля и Розена она укоряла в несоблюдении условий и писала к ним дерзкие письма. Первому она замечает не без иронии: “Клянемся Богом, творцом священной Каабы, что мы не понимаем сих гнусных поступков; мы удивляемся и думаем, что арест сей есть не воздание ли за многие наши услуги или за то, что мы не дали помощь народу койсубулинскому. Такого рода поступки не только не слышны в законах русского государя, но даже неприличны августейшему его престолу”.

Эмануэлю и Розену пришлось молчать, и даже на дерзости отвечать любезностями, так как ни тот, ни другой все-таки не решались освободить Абу-Мусселима без разрешения на то главнокомандующего.

Между тем, несмотря на целый ряд неблагоприятных для нас обстоятельств, порожденных в Дагестане арестом Абу-Мусселима, открытого взрыва пока не последовало. Но если этого не случилось, то мы обязаны были этим только ханше Паху-Бике, которая все еще не решалась открыто разорвать с нами связи. Это ли обстоятельство или давление, оказанное самим Абу-Мусселимом, с замечательной сдержанностью и терпением переносившим свое негаданное несчастье, только койсубулинцы выдали обратно аманатов. Но зато не только койсубулинцы, но даже весь даргинский народ, преданность которого доселе не подлежала сомнению, постановили на народных собраниях не верить более русским и силой оружия противодействовать движению их в горы, то есть распространению их власти.

Таковы были результаты ареста Абу-Мусселима. И ни Розен, ни Эмануэль, вполне сознававшие серьезные последствия этого ареста, не решались самолично отменить распоряжение Корганова. Майор Корганов на деле оказывался сильнее и полновластнее, чем генералы Эмануэль и Розен, занимавшие столь важные посты. И в этом все убедились, когда Паскевич возвратился из Петербурга.

Фельдмаршал приехал уже подготовленный письмами Корганова, а Корганов писал ему, что ханша Паху-Бике секретно сносится со всеми горскими народами, вызывая их на враждебные действия против русских, что Сулейман-паша, вступив в управление шамхальством, делает такие распоряжения, которые заставляют следить за его благонадежностью, что андреевский пристав есаул Филатов, человек, заметим между прочим, своей грудью заслонивший Грекова и Лисаневича во время известной герзель-аульской катастрофы, интригует будто бы против нашего правительства, подобно тому, как интриговал Малахов в прошлую персидскую войну, и так далее, и тому подобное. Паскевич оправдал все действия Корганова. Он даже писал военному министру, обвиняя во всем Абу-Мусселима, и, чтобы оправдать своего любимца, явно уклонялся от истины и справедливости. Словом, пользуясь своим полномочием, Паскевич выгородил окончательно Корганова и все распоряжения его принял на себя. Самые хлопоты Абу-Мусселима о покорности койсубулинцев были приписаны им только честолюбивым стремлением получить звание койсубулинского хана, и что для этого он даже будто бы вновь вошел в сношения с Кази-муллой (чего никогда не было). “Получив достоверное известие через майора Корганова об этой новой измене, – доносил Паскевич, – я приказал арестовать Абу-Мусселима с главными сообщниками и содержать в крепости Бурной”. (На деле, как мы видели, это было не так, и самое предписание об аресте дано было при иных обстоятельствах и по иным мотивам). Но тем не менее Паскевич, прося довести обо всем этом до сведения государя, прибавлял, что “будет держать Абу-Мусселима под арестом впредь до совершенного покорения дагестанских горцев”. Что же касается Салтанеты, то она была им освобождена, с правом жить, где пожелает.

Борьбу с майором Коргановым осмелился поднять только старый генерал-лейтенант князь Эристов, знаменитый покоритель Тавриза, когда прибыл в Шуру двадцать восьмого июля к отряду Мищенко для командования войсками в шамхальстве. Эристову сразу бросился в глаза тот ненормальный порядок дел, который завелся в Дагестане благодаря вмешательству Корганова, – и столкновение не замедлило. Гнев старика Эристова прежде всего оборвался на молодом Корганове, который поспешил сообщить ему, что “якобы уполномочен рассылать повсюду лазутчиков, сноситься непосредственно с бароном Розеном, вникать во все дела шамхальства, держать владетельных особ в той готовности к службе государю, в какой они были доселе”, и так далее. Князь Эристов ужаснулся такому полномочию и дал знать Корганову, что не может допустить его ни к какому распоряжению. “Странно, – писал он ему, – что вам поручено о происшествиях здешнего края доносить генерал-лейтенанту барону Розену для местного соображения, тогда как войска, находящиеся в Дагестане, не подчинены его превосходительству, да и соображений вы никаких ему не в силах делать: в сем состояла обязанность командовавшего отрядом полковника Мищенко. Порученность, сделанная вам, превышает силы ваши, и ни место, ни чин не позволяют делать вам подобные доверенности”...

Быть может, старому Эристову, при его прямодушии и смелости характера, удалось бы наконец обуздать самовольство братьев Коргановых, по крайней мере поставить их в должные рамки, но через несколько дней Эристов был отозван в Тифлис, и Коргановы, оставшись при всех своих правах, еще целый месяц наводили ужас на Дагестан своими доносами. Двое владетелей, Ахмет-хан мехтулинский и Ибрагим-бек корчагский, – оба сражавшиеся в рядах наших войск под знаменами Паскевича в Персии и Турции, потеряли наконец терпение и подали жалобы “на его мошенничества”. Но на этот раз Розен поспешил оправдать Корганова, – так велика была сила временщика и известно пристрастие к нему Паскевича. Однако Паскевич признал более благоразумным отозвать наконец Корганова из Дагестана, но при этом он послал его на левый фланг Кавказской линии в распоряжение барона Розена, предупредительно вызвавшегося покровительствовать его любимцу.

Только отъезд Паскевича с Кавказа развязал всем руки и дал возможность восстановить истину и в настоящем свете выставить все поступки и действия Корганова. Генерал-майор князь. Бекович-Черкасский, временно командовавший войсками в Дагестане, первый решил довести обо всем случившемся до сведения государя, и по высочайшему повелению назначено было наконец следствие. Оно то и выяснило прежде всего, что “богатство шамхала убедило Корганова обвинить Абу-Мусселима перед начальством”; было дознано также, что Сулейман-паша, желая избавиться от своего совместника в самую горячую минуту, подкупил Корганова и что арест Абу-Мусселима стоил ему не особенно дорого – всего только тысячи червонцев и кареты, которая почему-то особенно полюбилась Корганову. Впрочем, с этой каретой произошел тоже своего рода скандал, так как Сулейман-паша, с чисто восточной наивностью, жаловался потом, что Корганов его обманул, ибо в обмен на его шамхальскую карету обещал дать свою, а прислал такую старую, что ее только и можно было, что подарить кизлярскому армянину.

Не все, однако, поступки Корганова были обнаружены формальным следствием; да его и нельзя было вести как должно на земле, не подчиненной русским законам, но и то, что было открыто, рисует перед нами полную картину разврата, хищничества и открытой измены русскому делу. Донося об этом для всеподданейшего доклада, преемник Паскевича, генерал-адъютант Розен, писал: “Корганов заслуживает примерного наказания, а потому я полагал бы удалить его вовсе от всякого рода службы и не делать ему впредь никакого доверия и поручения, и притом не позволять ему никогда возвращаться на Кавказ, где он может быть всегда вреден хитрыми своими происками”.