Дневник «Канатного плясуна» - Aндрей Курпатов

Кого пытаетесь обмануть вы? Кого тешите вы пляской скелета на могиле его? Страх и ненасытность свою ублажаете вы, ибо боитесь вы жизни и ненавидите ее в ожесточенных сердцах ваших!

То, что дано вам, не оценили вы, а то, чего нет, — воспели. А потому и не заметили вы, когда умерли, утопленники искусства!»

Так говорил я, но не слышала меня пустота, ибо как может она слышать? И пошел я тогда к водам, что залили город этот, и смотрел я в ночное небо.

Луна отражала свет, как и вы любите отражать, называя творчеством вашим эту мистификацию! Но взошло Солнце и не стало вдруг отражения, ибо там, где свет, нет места свету поддельному!

Знаешь ли ты, друг мой, как отличить свет от его отражения? Знает лишь тот, кто сам светит! Но остерегайся же светить мертвым, ибо начнут они тебя отражать!

Только эгоисту светит лучезарное Солнце, ибо сам он светит Ему в ответ!

Твой Заратустра.

Об ученых

Рим

Привет тебе, друг мой, из города, где огонь согревает разрушителей иллюзий!

Высоко же ценят в обществе вашем разрушителей иллюзий: фейерверки устраивают им! То ли думают у вас, что разрушители иллюзий единственно реальны, а потому хорошие из них поленья для доброй растопки; то ли думают у вас, что холодно должно быть тем, кто разрушает иллюзии, и согреть пытаются их кострами погребальными — не знаю я, но жгут их нещадно, не жгут даже, а выжигают! Велика благодарность пугливых — смерть ее имя, память — ее лицемерие!

Так говорил я ученым, подпирающим стены иллюзий:

«Средь чертополоха и красного мака растут стены иллюзий ваших — в мозгах, омываемых кровью. Лучше б омывались они желчью! Но нет, желчью омываете вы сердца ваши!

Да, нелегкая доля того, кто разрушить пытается стену иллюзий! Ненавидят у вас созидателей, разрушителями называют их, попирающими законы.

Что ж не думают у вас, что законы сами взывают к собственному попранию? Не для того ли создавались границы, чтобы нарушать их?

Согласен и я сгореть на костре злобы вашей, да только у нее много дыма и гари, от нее можно лишь задохнуться! Я же свежий люблю воздух!»

Душат иллюзии тело мое, гложут его, подобно червям трупным! Не я ли воспитывался средь этих стен? Не я ли привык глядеть на небо высокое сквозь зарешеченное окно тюрьмы иллюзий своих?

Сжечь хотите вы разрушителя иллюзий ваших, ибо страх одолевает вас! Как же силен должен быть тот, кому превозмочь надлежит оковы эти — свои и чужие? Но нет силы в вас даже страдания его различить!

«Слепота преступна, ибо творит она ложь!» — вот что сказал я городу, где удушливая гарь молодой огонь задушила.

«Ложь трусу милее, чем ничто безответное, ибо себя он боится. Эгоисту же милее ничто трусости лгущего! Идите потому прочь от трусов, разрушители иллюзий, они не нуждаются в вас! Что можете вы дать им взамен лжи их?

Если мысль ваша не пламя, а лед и ледяные замки, что же пытаетесь согреться вы у чужих костров? Но если же пламя — мысль ваша, помните, что не пламенем, а чистым пламенем должен быть огонь ее, пламенем без гари и дыма, не то сами задохнетесь вы в своем смраде, разрушители прежних иллюзий!

Посмотрите-ка хорошенько на стены, что разрушаете вы, разрушители иллюзий! Неужели же хотите вы сами уподобиться каменщикам? Отчего же, разрушая стены, хотите вы сызнова выстроить тюрьму своей жизни?

Когда доходит до дела, иллюзии — плохой союзник! В деле проявляют они свою иллюзорность, ибо не дают они того, что вы ждете от них. А потому скажу вам: «Когда плетете вы, тогда не плетите, но разрезайте!»

Нет в жизни места иллюзии, а потому создает она свою жизнь — жизнь иллюзорную. Душно мне в ней, душно! Дурно жить среди шулеров, ибо среди них сам становишься шулером: когда теряется нить — то запутывается!

Узелками на память называю я грозди иллюзий ваших и заблуждений. Штопаете вы жизнь, но отчего ж прохудилась она в руках ваших? Не от того ли, что разобрали вы механизм часов ваших вместо того, чтобы смазать его маслом?

По косточкам хотите вы жизнь разобрать, словно и не знаете вы, что жизнь не в костях, а в биенье сердец! И биенье это не разберете вы по частям и не воспитаете, а можете лишь приголубить!

Когда сказал он: "Сжечь — не значит опровергнуть!" слышно было в словах этих: "Опровергайте!" Таков зов души эгоиста: сможете вы опровергнуть — опровергайте, не можете — слушайте, а страшитесь слушать, что ж притворяетесь вы зрячими?

Не страшна ошибка, страшна ложь намеренная! Не страшна ошибка тому, кто зряч, кто же слепнет в ошибке своей — тому и пламя костра не вернет его зрения, что ж сжигаете вы заблуждающихся, если не оттого, что боитесь? Исправлять ошибку из страха значит делать ошибку, так не следует ли сжечь вам всего прежде себя, страшащиеся?

Ошибается тот, кто сопротивляется! Не из сопротивления должно исходить действие ваше, а из вас Самих, ибо вы Сами и есть жизнь, а значит, поступая так, идете вы рука об руку с жизнью, но не вопреки ей. А если же жизни своей идете вы вопреки, так значит и не живете вы вовсе!

Если же скажут вам, что жизнь доказывает вам ошибку вашу, то спросите вы у всезнаек этих: «Как научились вы разговаривать с жизнью?» Пусть подскажут вам. Если же начнут говорить они об истинах, ценностях и законах, то нет вам нужды продолжать разговора. Кто ж со слепым говорит о Солнце?»

Так говорил я в городе, где огонь согревает разрушителей иллюзий.

Готов ли ты, друг мой, смотреть на Солнце поверх темных очков иллюзий своих? Не страшно ли тебе ослепнуть, друг мой, чтобы видеть? Что пугает тебя, кроме страха твоего, друг мой?

Твой Заратустра.

О поэтах

Энгадин

Вот я и в городе Пестрой коровы!

Привет тебе от гор, что с лугами сожительствуют, создавая их! Привет от озер, что утопают в стройности сосновых лесов, питая корни деревьев! Привет тебе от снежных полей, что окутаны тонким туманом! Привет тебе, возлюбленный друг мой!

Так хорошо мне в тихом уголке этом, так хорошо! Одиноко здесь, но не пусто, свежо, но не влажно, светло, да не душно! А когда смотрю я на птиц, что кружат в поднебесье и хватают взор мой крылами своими, то чувствую я, как душа моя танцует нежную свою песнь!

Здесь повстречал я тень старика, что сотню лет уже не покидает свою обитель — горы и воды, леса и небо. Мал он ростом и сед, лоб высок его, а усы — длинны. Не от того ли, что был он поэтом? Стекают слова по усам поэта и сушат уста его.

В чем ищет себе опоры поэт, что ж недостает ему его Самого? Разве же неведомо тебе, разгоряченное сердце, что Другого искать можно лишь молча?

Слова наши заменяют Другого нам. Но неужели же нет Его вовсе? Неужели же нет иного у нас способа найти Другого, как только выдумать? А как выдумать Другого, если он Другой? Вот чего не может понять поэт всякий, что сам он — Другой, а в словах своих теряет он Себя самого.

Кто не глодал кости поэта? Кто не восхвалял его умершим? Кто не сетовал на него живущего? Такова участь поэта — потерять себя, публично быть порицаемым и воспетым быть, но когда уже поздно.

Памятники нужны живым, мертвым они ни к чему. Только героям ставят памятники их при жизни, однако же забывают о них после смерти. У поэтов иная доля, и нет ее горше — неведение о славе своей.

Продать себя — вот искушение поэта тягостное, но еще горестнее судьба проданного! Искушение — мука Господня! Кто сказал, что должен художник голодным быть? Тот, видно, кто не был художником, но маляром да штукатурщиком! Несчастен поэт, вынужденный продаваться! «Потерянными поэтами» зовет таких Заратустра.

Но хуже нет поэта, что думает о публике или о вечности творений своих. Покорить хочет он и завладеть, чем же он лучше насильника? Как же богато раскрашены его одежды! Но сколько насилия в нем и тщеславия душегуба, что лишь на слабую жертвуй способен позариться! «Малодушными поэтами» называет поэтов таких Заратустра.

Видел я среди поэтов и таких, что Богу бросили вызов, — вот насмешили меня сумасбродные эти поэты! Даже если бы могли оседлать они ветер, куда повезет он их? Что ж Богу-то бросаете вызов вы, самозванцы? Или может мизинец грозить голове? Ни жить, ни действовать без нее он не может, а уж грозить и подавно! «Безумными поэтами» таких поэтов называю я, Заратустра.

Но есть и такие поэты, имя которым — гордость. Гордая птица — такой поэт, но полет его не творчество, а поиск Другого для самого Себя. Но труды поэтов — не путь к Другому, а путь в никуда. Такова ошибка поэта этого: не то ищет он, не тем и не там, а потому и находит он разочарование!

Стать самим Собой, высечь себя Самого из камня и сохранить для Другого — вот первое дело поэта! Но кто ж из поэтов поступал так? Кто ж начал с этого, думая о публике только? Кто о публике думает, а не о самом Себе, тот теряет Себя самого, а поэзия его ложью зовется, призванной обольщать, неспособная играть пестротою духа!