ПУТЬ ХУНВЕЙБИНА - Дмитрий Жвания

- Ты не хочешь угостить меня вином? – спросила она. Виолетта говорила с жутким акцентом, нет смысла его воспроизводить.

- Конечно!

Но в бутылки на нашем столе уже были пустыми, я пошел поискать бутылки с вином на других столиках. Нашел. Но хватило только на один бокал, для Виолетты, она опять посмотрела на меня с сожалением. Заиграла музыка.

- Ты не хочешь потанцевать со мной?

- С удовольствием.

Во время танца я продолжил рассуждать на политические и организационные темы.

- Ой, ля-ля! – взорвалась Виолетта. – Политика, коммунизм – ты все время говоришь о коммунизме! Только об этом!! Неужели ты не хочешь сказать, что я тебе нравлюсь? Что ты меня хочешь прямо здесь и сейчас?

Я опешил, просто я не ожидал такой реакции.

- Нет, конечно, ты красивая. Очень красивая…

«А вдруг она меня разыгрывает? Хороша сочувствующая! Странная девица!» - подумал я, и молчал, пока не закончился танец. Мы сели за столик, Виолетта сказала, что ей нужно пообщаться друзьями, я остался за столиком один, и наблюдал со стороны за праздником. То, что люди, а это были очень простые люди, в основном – рабочие местных заводов, искренне веселились, старики хлопали в ладоши, глядя, как молодые танцуют или участвуют в конкурсах. Вернулся Пьер. Я вздохнул с облегчением. Но об инциденте рассказывать не стал.

Пьер сидел за столиком с активистом сербского происхождения, они обсуждали ситуацию на местном заводе. Пьер мне перевел суть их разговора, я включился него и зачем-то процитировал Бакунина. Наверное, дал о себе знать дух противоречия, мне не хотелось, чтобы Пьер думал, что за короткий срок сумел меня перевоспитать, сделать стопроцентным троцкистом.

Упоминание Бакунина произвело эффект – Пьер взорвался. И как всегда в таких случаях перешел на фальцет. Серб растерялся и предпочел удалиться.

- Вот видишь?! Ему даже не приятно слушать то, что ты говоришь! Ты так и не стал нашим товарищем, все эти твои реакции… У нас в LO никто, никто бы не сказал такое!

- Но я и не в LO, я в РПЯ…

- Конечно, даже ваше название пригодно только для анархистов… Ячейки! Вы не признаете дисциплины, вы не верите в то, что писал Ленин! А он писал: между руководителями и активистами должно существовать чувство товарищеского доверия. Вы боитесь, что вами будут руководить, а значит, вы не хотите строить партию. Я всегда говорил: ты бунтарь, а не революционер.

Пьер кричал на меня, Виолетта танцевала с каким-то парнем и бросала на меня ироничные взгляды.

- А между руководством LO и шлюхами существует то, о чем писал Ленин? А?! – я зло посмотрел на Пьера.

- О чем ты? – Пьер опешил.

Я рассказал ему о случае с Виолеттой.

Но Пьер вывернулся и здесь.

- Да, наши девушки достаточно свободны, чтобы не вести себя, как им велит мелкобуржуазная мораль.

Я устал спорить. Пьер куда-то вышел, вернулся через полчаса в дружелюбном настроении, я тоже не стал дуться.

- Мне очень нравиться наблюдать за тем, как искренне радуются эти простые работяги, вы им устроили настоящий праздник.

Пьер по-кошачьи улыбнулся.

В Париж мы возвращались в последний день французского лета – 21 сентября, шел дождь, было холодно даже в джинсовке, на следующий день я улетел в Москву из аэропорта Шарль де Голль. А из Москвы до Ленинграда доехал в купе проводника, заплатил я за это 10 франков, то есть - 2 доллара. Проводник был доволен, такой тогда был курс валют.

Стагнация – самое худшее состояние. Вроде что-то делаешь, но не знаешь, зачем. Я понимал: мы превращаемся в книгонош, причем в книгонош-неудачников. Конечно, мы могли называть себя революционными пропагандистами. Но зачем обманывать себя?

И тут о себе напомнил активист профсоюза «Независимость», с которым я познакомился еще давным-давно, на собрании в ДК Газа, посвященном памяти Бакунина. Он тогда мне задал вопрос, что я думаю о русском революционере Сергее Нечаеве, организаторе «Народной расправы»? Мне Нечаев всегда был симпатичен. Настоящий революционер, цельная натура. «Революционер – человек обреченный», - написал он в «Катехизисе», и был прав. Оказалось, активист «Независимости» 10 лет провел в сумасшедшем доме за то, что попытался создать организацию нечаевского типа. Это был грузный черноволосый бородатый мужчина лет 35, звали его Сергей.

В конце осени 1991 года он позвонил мне и попросил о встрече. Мы пересеклись на станции метро «Электросила». Сергей устроился на ЛПО «Картонажник», где работали инвалиды: умственно отсталые, перенесшие полиомиелит, слепые, глухие, люди с укороченными конечностями и т.д. Они делали картонные коробки.

Десять лет, проведенные в дурдоме, серьезно отразились на здоровье Сергея: прыгало давление, пошаливало сердце и нервы, да и доучиться ему не дали, поэтому он и устроился на «Картонажник», полагая, что на производстве для инвалидов требования не такие жесткие, как на обычном производстве, куда бы его, впрочем, и не взяли. С белым-то билетом! Но вскоре он выяснил, что на «Картонажнике» установлены нормы выработки, которые смогли бы выполнить даже физически здоровые рабочие. Более того, для рабочих-инвалидов нормы выработки снижены непропорционально относительно сокращенного рабочего дня, то есть рабочий день сокращен на треть, а нормы выработки – на четверть. Поэтому инвалидам приходилось работать с еще большим перенапряжением сил. Выдерживали немногие. Тех, кто не выполнял нормы, штрафовали. Чтобы избежать штрафов, инвалиды работали сверхурочно, бывало, что по 10 часов в сутки. Штрафами пополнялся фонд экономии заработной платы, который потом расхищался директором и администрацией. Все эти факты зафиксировали инспекция труда. Но дальше фиксации дело не пошло, безобразия продолжались.

Сергей предложил привлечь к проблеме внимание общественности, а для этого – взять в заложники директора «Картонажника». Я согласился. Мы разработали план. Он отвлечет внимание охранника административного корпуса каким-нибудь вопросом, а мы, активисты РПЯ, ворвемся внутрь корпуса, займем кабинет директора, если директор будет сопротивляться, свяжем его, забаррикадируемся в кабинете, вывесим из окон приемной транспарант с главным требованием и наш флаг, и раскидаем листовки с объяснением ситуации, по телефону свяжемся с в редакциями газет и телеканалов, и откажемся покидать кабинет до тех пор, пока не подъедут журналисты и телекамеры. Секретаршу и всех, кто в этот момент окажется в приемной, мы решили выгнать.

О плане я сообщил только Янеку. Он, конечно, его поддержал. Мы установили наблюдение за директором. «Картонажник» находится недалеко от дома, где жил Янек, в конце улицы Софийской, и Янек часто встречал директора и провожал его. Мы выяснили, что он приезжает к 8 утра. Никогда не опаздывает. Крепкий хозяйственник! С работы уезжает в 17-30, иногда в шесть.

Следить за директором было легко, в начале декабря поздно расцветает и рано темнеет, и поэтому на нас никто не обращал внимания, точнее – мы не бросались в глаза. В другое время, скажем, летом нас бы сразу вычислили – мы очень сильно отличались от рабочих «Картонажника».

Такого прохода рабочей смены я не видел больше нигде! Дауны, слепые с тросточками, карлики, люди на костылях, хромающие на обе ноги полиомиелитчики … И на их труде, на несчастье людском, наживалась эта краснорожая сволочь в пыжиковой шапке!

Я вошел и в административный корпус, посмотреть, как прорываться.

- Вам чего? – спросил меня охранник.

- Родственник попросил встретить.

Я походил у вертушки, постоял минут 10, понаблюдал за работой охранника. Он читал газету.

- Наверное, он уже прошел, - бросил я ему и вышел.

Наконец я вынес план операции на обсуждение всей группы. Саня Гажев, он же – Акбар Газиев, сразу заявил, что участвовать в захвате не будет, потому что боится, что он волнения он впадет в состояние «ручника» и все завалит. Рыбачук был за. Георгий Моторов, который уже фактически отошел от дел организации в связи с сильной влюбленностью, заявил, что участвовать в акции не будет, но, если нас задержат, оповестит об этом международные левые организации и редакции западных газет. Леша Бер горячо поддержал план. В итоге мы решили, что в кабинет мы ворвемся вчетвером, а Гажев будет следить за акцией со стороны. На собрании присутствовал еще один человек, совсем еще подросток, 15 летний Андрей Кузьмин. Это было первое собрание РПЯ, на которое его пригласили. Он сидел с изумленным лицом и, наверное, думал: «Куда меня занесло!»

С Андреем мы познакомились на заседании исторического кружка в одной из школ на Лермонтовском проспекте, на заседание меня и Янека пригласил активист Партии трудящихся, он работал в этой школе учителем истории.

- Вы вошли в класс, в арабских платках… сразу было видно, что вы не обыватели, от вас веяло революцией, - вспоминал потом Андрей.