Собрание сочинений в десяти томах. Том 10. Публицистика - Алексей Толстой

Не стоит больше писать о вредителях, о колеблющихся интеллигентах, о женщинах буржуазного происхождения, разлагающих своих мужей-коммунистов, и о женщинах буржуазного происхождения, внезапно изменяющих в положительную сторону свое отношение к пятилетке. Это все очень мелко, бесстрастно, эта дорожка - около.

Без предварительного метода, без страха, художник, бросайся в поток жизни, ощупай вещи своими руками, вдохни, как пахнет пот, переживи сам тысячу человеческих трагедий труда, борьбы, достижений, неудач, - что вынесешь оттуда на сцену - твое дело, но во всяком случае - вынесешь большое: правду о жизни сегодняшнего дня, познание мира.

ПУТЕШЕСТВИЕ В ДРУГОЙ МИР

Один человек бродил сегодня по Москве, послезавтра утром вылез из вагона в Берлине и пошел бродить по другому миру. Попытаемся описать впечатления этого человека, - разумеется, мимолетные и не углубленные до статистических цифр, но все же чрезвычайно острые.

С первых же шагов в поток впечатлений вторгается настойчивое желание увидеть причины чудовищных противоречий, раздирающих великий город. Здесь все обнажено, покров буржуазного приличия содран. Перед наблюдателем - вся сущность этого "другого мира". Повторяю: не берусь развертывать глубокого анализа из мимолетной поездки, - это было бы бессовестно и перед наукой и перед человеческой трагедией. Но, может быть, кое-что удастся уловить.

Берлин - "великолепный" клинический случай мировой болезни. Кажется, что у нас в СССР массовый читатель недостаточно вещественно представляет всю глубину отчаяния, куда рушится эта грандиозная цивилизация, эти квадрильоны затраченных человеческих усилий. Нельзя повторять расточительную гибель античного Рима, нужно спасти накопленные сокровища, спасти все ценное: - вот первые ощущения наблюдателя. Но вся система больна, желудок начинает переваривать сам себя, - вот почему премудрые буржуазные экономисты отвечают: "Размеры и длительность кризиса загадка". Умные немцы говорят: "Кризис продлится еще три года..."

"Почему именно три года и что спасет через три года?"

Пожалуй, что надежды только на одного бога.

До Берлина впечатления от Польши, - из окна вагона. На вокзальных перронах, в вагоне - военные: лакированные голенища, никелированные шпаги и гипертрофированные козырьки фуражек. Козырьки поражают воображенье советского путешественника, - сначала видишь козырек, - на полторы четверти впереди лица, потом - усы, потом - шнуры и остальную элегантность. Козырьки, должно быть, пропорциональны военному бюджету. Они угрожающе нависают над мыслями (советского путешественника) о кризисе, об изобилии (в вокзальных буфетах) французского импорта, о шикарных импортных вагонах и над прочими бестактностями, какие лезут в голову русскому проезжему.

Из-под навеса военных козырьков он (проезжий) косится в окно: снега, деревни, Барановичи и Волковишки. Какие были, скажем, лет двадцать тому назад эти местечки и городки, с деревянными домишками, заборами, грязными улицами, с несоразмерно большим количеством костелов на видных местах, - какие были серые, истрепанные непогодой, убогие деревни в сугробах, такими стоят и сейчас. Любопытно невероятно: - скачок во времени, анахронизм... Любители старины, рыдальцы по невозвратному: - вот оно - довоенное Царство польское - живьем! Прогремели великие годы, а тут все стоит, как стояло... Хоть бы на разводку одну антенну протянуть от мужицкой крыши к башне костела! Землю эту, столько столетий содрогавшуюся от панской мазурки, от угрюмой деспотии черного орла, - осеняют сейчас черные тени гигантских козырьков.

Не знаю, - может быть, это все так только кажется из окна вагона.

Мглистое утро. Проносятся мимо опрятные кирпичные домики, крытые черепицей. Падает редкий снежок на прошлогоднюю траву железнодорожной выемки. Все шире пути, за падающим снегом - дымы, неясные очертания газовых хранилищ, труб, - поезд врывается в высокие, без зелени, улицы, грохочет по виадукам, останавливается под корытообразной крышей вокзала, построенного вымершим племенем рослых и бородатых германцев, победителей под Седаном.

Такие вокзалы будут следовать один за другим, - выгадывая время, советский путешественник берет чемоданишко и пересаживается в желто-красный, пахнущий сигарами вагон круговой дороги. Потертые, опрятные куртки служащих, синяя одежда рабочих, - шерстяные шарфы, надвинутые шляпы и кепки. Худые, спокойно-мрачные, усталые лица.

За окнами мчащегося вагона поворачиваются необъятные мглистые перспективы города. Вокзал зоологического сада, - вы в центре западной части Берлина.

Путешественник спускается с перрона по внутренней лестнице в темноватые коридоры и сейчас же выходит на улицу. Влажный зеркальный асфальт. Вереница дремлющих такси, - травяного цвета с пестрой полоской. Немного прохожих, идущих озабоченно и не оглядываясь мимо гениальной системы выкачивания обывательских денег: это витрины магазинов, - с правой и левой стороны сплошь зеркальные, протертые суконками, окаймленные никелем или алюминием огромные окна, где над каждым предметом - изящный кусочек картона с ценой и перечеркнутой старой (прошлого месяца) расценкой. Здесь все построено на внушении, на коротком шоке: вы бежите мимо, взглянули, остановились, у вас возникло желание, - это основной принцип витрины: мгновенное острое желание у мимо бегущего... Заходите в магазин, вам очаровательно предлагают вещь и, кроме того, с тонкой деликатностью, без назойливости, - боже упаси, - еще ряд вещей, углубляющих и дополняющих ваше нововозникшее желание. Вам завертывают все это в хрустящую цветную бумагу, и вы, провожаемый улыбками и пожеланиями, выходите на широкий, без пылинки, тротуар, оторопело раскаиваясь в потраченных деньгах.

Бойтесь этих витрин, они пострашнее сирен Одиссея: мысль фабриканта легкой индустрии и ловкость магазинного продавца далеко опережают ваши потребности и желания: вам на ходу мгновенно создадут новую эмоцию... Вообще-то говоря, - много ли человеку нужно? Берегитесь, - вам набьют карманы таким количеством вещей (подсчитывал - до семидесяти шести мелких предметов), - долго после вы еще будете придумывать, что бы поковырять той или другой штучкой.

Вы сворачиваете на главную артерию, - магазинов еще больше, они еще роскошнее. В перспективе широчайшей улицы с зеркальной мостовой - какие-то звездные скопления витрин, кафе, ресторанов. Каркасы реклам, которые зажгутся с вечерней зарей. "Вот, черт возьми, - думаете вы, - во что превращены томительные трудодни немецких пролетариев!"

На перекрестке стоит с корзиночкой фиалок седая, в истертом пальто, худая женщина (сошедшая с плаката: - "Шесть миллионов безработных"). Фиалки. Весна. Над высокими крышами развеяло туман... Влажная синева, ветер и солнце... За огромными стеклами модного магазина - манекены, длинные девушки-блондинки с приподнятыми носиками (сверхсовременная красота), - застыв в изящном всплеске рук, будто в изумлении от собственной красоты, одеты в нежно-зеленые ткани, как морская вода весенним утром...

Вы успели заскочить в пансион, оставить там чемоданишко и калоши и опять на улице. Любопытство к этому зачарованному миру роскоши подходит у вас к двенадцати баллам. Прохожих немного. Вы начинаете замечать, что пожалуй, только вы один изумленно таращите глаза. Прохожие невесело бредут мимо всех этих соблазнов так, будто это - мираж в голодной пустыне, праздная игра воображения. Будто спектакль изобилия и роскоши сыгран и зрители ушли. Вас останавливает молодой, прилично одетый человек и предлагает купить шнурки для башмаков. "Я голоден", - говорит он сурово и тихо. Вы покупаете пять пар шнурков. Через минуту вас останавливает другой молодой человек, протягивает коробку спичек: "Никакой работы. Я голоден..."

Советский путешественник сворачивает к чудовищным окнам обувного магазина. Сапожный храм. Серый ковер в цветах, сверкающие прилавки. Посредине - хрустальные шкапчики-витрины, на бархате - туфли и туфельки, созданные вдохновенным воображением, - все в одной цене: пятнадцать марок пятьдесят пфеннигов. И в храме, кроме вас, - ни одного посетителя, только из-за прилавков - шесть пар горящих приказчичьих глаз. По розовым цветам ковра к вам идет сдержанной иноходью сам шеф магазина. Приветствие с добрым утром. Вас усаживают в сафьяновое кресло, вашу советскую ножку ставят на блистающую медью скамеечку. Две элегантные девушки, стоя на коленях на ковре, поблескивая наманикюренными ноготками, подобрали на вашу ножищу практичные, последнего крика моды башмаки, предложили, кроме того, никелированные с пружинами колодки (семьдесят пять пфеннигов). И вы, если вас предварительно научили, предъявляйте в кассе советский паспорт... У многоопытной кассирши торопливая улыбка, - пожалуйста, битте шён, - десять процентов скидки советскому гражданину.