Женская психология - Карен Хорни

1. Смутный, но глубокий страх за свою «нормальность».

2. Ипохондрические страхи и симптомы, такие, как боли и выделения из влагалища, не имеющие органической основы, которые приводят их за советом к гинекологу. Они получают то лечение, которого хотят от врача, или врач их успокаивает и им становится лучше — но страх, естественно, возвращается, и они вновь обращаются к врачу все с теми же жалобами. Иногда страх заставляет их добиваться операции. Они испытывают чувство, что у них что–то не в порядке физически, и это «что–то» может быть исправлено только такими радикальными средствами, как операция.

3. Страх может принимать и такую форму: «Я нанесла себе какое–то повреждение и теперь никогда не смогу иметь ребенка». У совсем юных девушек страх в этой связи может иногда быть совершенно сознательным. Но даже эти юные пациентки скажут вам, как правило, нечто совершенно иное, например, что иметь детей отвратительно и они лично этого никогда не захотят. Только гораздо позднее вы поймете, что это чувство отвращения является для них реакцией типа «зелен виноград» на очень сильное ранее желание иметь много детей и что именно вышеупомянутый страх привел их к отрицанию этого желания. В связи с желанием иметь ребенка может возникать множество конфликтующих подсознательных тенденций. Естественный материнский инстинкт может быть нейтрализован некоторыми бессознательными мотивами. Я не могу сейчас входить во все детали и упомяну только одну возможность. Для женщины, которая, не всегда полностью это осознавая, очень хочет быть мужчиной, беременность и материнство, как женский эквивалент мужской карьеры, нередко приобретают преувеличенное значение. Мне, к сожалению, не довелось наблюдать случаев ложной беременности, но, вероятно, она тоже является результатом бессознательного выражения желания иметь ребенка любой ценой. Каждому гинекологу знакомы женщины обычно нервные и подавленные, но совершенно преображающиеся — счастливые и уравновешенные — во время беременности, потому что беременность представляет для них особую форму удовлетворения. В тех случаях, о которых я говорю, подкрепление получает не столько идея иметь ребенка, нянчить и ласкать его, сколько идея самой беременности, вынашивания в своем теле новой жизни. Состояние беременности имеет для таких женщин исключительно нарциссическую значимость. В двух таких случаях имело место перенашивание. Из этого еще рано делать какие–либо выводы, но можно, при всей критической осторожности, подумать о возможности, что подсознательное желание удерживать ребенка внутри может позволить нам понять некоторые необъяснимые иначе случаи перенашивания. Другой фактор, иногда играющий особую роль — сильный страх умереть от родов. Сам по себе этот страх может быть, а может и не быть сознательным. Источник же этого страха практически никогда не является сознательным. Существенным элементом его, по моему опыту, может быть, например, старая враждебность к беременной матери. Я вспоминаю пациентку, которая ужасно боялась умереть от родов, вспоминая, как ребенком она постоянно с тревогой следила, не беременна ли опять ее мать. Она не могла спокойно видеть на улице беременную женщину без того, чтобы не возникло желание ударить ее в живот, и, естественно, теперь она боялась, что нечто столь же ужасное может случится с ней. С другой стороны, материнскому инстинкту могут противодействовать бессознательные враждебные импульсы, направленные непосредственно против ребенка. Такие проблемы и влияние таких импульсов может проявляться в преждевременных родах и послеродовой депрессии. Возвратимся еще раз к страхам, связанным с мастурбацией. Я уже упоминала, что они могут быть результатом идеи о физическом ущербе, причиненном себе, и таким образом — вести к ипохондрическим симптомам. Эти страхи могут проявляться и еще в одной форме — через отвращение к менструации: уже многократно упоминаемая идея ущербности заставляет женщину ненавидеть свои гениталии как рану, а менструации, таким образом, эмоционально воспринимаются как еще одно подтверждение этому. У таких женщин, как правило, существует слишком тесная связь между представлениями о кровотечении и ране, и поэтому для них менструация никогда не становится естественным процессом и всегда вызывает глубокое чувство отвращения. Это приводит нас к возможному объяснению еще одного вопроса — о меноррагии и дисменорее 2. Естественно, что в данном случае я имею в виду только те случаи, когда нет никаких местных или других органических причин заболевания. Основа аналитического подхода к пониманию любого функционального расстройства менструального цикла состоит в том, что психическим эквивалентом физиологических процессов, протекающих во время менструального цикла, является нарастание либидонозного напряжения. Женщина со сбалансированным психосексуальным развитием переносит это нарастание без особых затруднений. Но существует множество женщин, имеющих настолько хрупкую психическую организацию, что возрастание либидонозного напряжения становится последней соломинкой, ломающей спину верблюда. Под прессом этого напряжения оживают все инфантильные фантазии, в особенности связанные с кровотечением. Во всех этих фантазиях, вообще говоря, половой акт предстает как нечто жестокое, кровавое и болезненное. В своей клинической практике я обнаруживала почти без исключений, что фантазии этого типа играли значительную роль у пациенток, страдающих меноррагией и дисменореей, при этом дисменорея обычно начиналась у них достаточно рано, если не в пубертате, то в то время, когда женщина впервые сталкивалась со взрослыми сексуальными проблемами. Я попытаюсь привести примеры: одна моя пациентка, всегда страдавшая от профузной меноррагии, при мысли о сношении всегда представляла себе кровь. В процессе психоанализа было установлено, что определенные воспоминания ее детства дают основания именно для таких, сложившихся при определенных обстоятельствах, представлений. Она была старшей из восьми детей и ее самые страшные воспоминания относятся к периодам, когда рождался новый ребенок. Она слышала, как кричит мать, видела тазы с кровью, которые выносили из ее комнаты. Ранняя ассоциация деторождения, секса и крови была так близка ей, что когда однажды ночью у ее матери случилось легочное кровотечение, оно немедленно связалось у девочки с половыми отношениями между родителями. Таким образом, начало менструаций лишь оживило детские впечатления и фантазии о кровавой половой жизни. У другой моей пациентки была жестокая дисменорея. Примечательно, что она сама прекрасно сознавала, что ее сексуальная жизнь связана со всевозможными садистскими фантазиями. Всякий раз, когда она слышала или читала о жестокостях, она испытывала половое возбуждение. Она описывала менструальные боли как ощущение, что ее внутренности вырывают из нее. Эта специфическая форма была детерминирована инфантильными фантазиями. В процессе анализа она вспомнила, что в детстве была убеждена, что во время полового акта мужчина вырывает что–то из тела женщины. Дисменорея в данном случае была своеобразным эмоциональным выходом или специфическим способом отреагирования этих старых фантазий. Я допускаю, что большинство моих утверждений, касающихся психогенных факторов, для кого–то звучит фантастически, хотя на самом деле это все не так уж фантастично, а, наверное, просто чуждо обычному ходу рассуждений медиков. Если мы хотим иметь нечто большее, чем чисто эмоциональное суждение, существует только один испытанный путь — научная проверка фактов. Идея Фрейда о том, что обращение к бессознательному позволяет выявить особые психические корни болезни, и что симптомы исчезают в течении или в результате этого [психоаналитического — М. Р.] процесса — конечно, не может быть доказательством того, что именно этот процесс вызывает исцеление. Любое искусное внушение может иметь тот же самый результат. Научная проверка 3 должна быть такой же, как и в других областях науки: расширение применения психоаналитической техники и сопоставление подобия полученных данных. Любое суждение, не отвечающее этому требованию, не имеет научной ценности. Мне кажется, что у гинекологов есть достаточно возможностей, чтобы получить по крайней мере некоторые доказательства специфической связи определенных эмоциональных факторов и функциональных расстройств. Для этого нужно было бы только уделять должное время и внимание пациенткам, и тогда старые конфликты, лежащие в основе заболеваний, легко обнаруживались бы, хотя бы у некоторых из них. Я думаю, что это могло бы иметь непосредственную терапевтическую ценность. Правильно провести психоанализ может только врач, получивший адекватную специальную подготовку. Эту процедуру можно сравнить с хирургической операцией, но ведь бывает не только госпитальная, но и вспомогательная хирургия, методами которой должен владеть каждый. Вспомогательная психотерапия могла бы быть особенно успешной в случаях недавних конфликтов, когда их связь с симптомами заболевания достаточно очевидна. Таким образом, работа, уже проделанная в этой области, могла бы быть значительно расширена. Существует только одно ограничение для реализации этой возможности, но оно очень существенно: нужно обладать глубоким знанием психологии, если хочешь избежать ошибок, и в особенности тех, что могут оживить глубоко скрытые эмоции, с которыми без соответствующей квалификации справиться будет уже невозможно.