Записки психиатра. История моей болезни - Виктор Хрисанфович Кандинский

в бурный водоворот жизни, в бушующее море страстей!.. Нет для меня иного спасения, кроме смерти, – вот единственный ответный отзвук, глухо слышащийся мне со всех сторон. Если бы снова зажегся во мне светоч жизни, – я хочу жить не во мраке, о, нет! я хочу жить под ярким светом солнца, чтобы оно могло быстро выпить из меня остающиеся во мне силы; постепенного умирания, медленного, капля по капле, иссякания сил я не хочу. Я жажду ринуться в поток, бурно свергающийся с пеной и заглушающий могучим шумом своим все другие звуки!.. Меня охватывает неодолимое томление, я жажду приникнуть к груди верного, любящего друга, чтобы хотя на время утолить жгучую скорбь моего сердца. Жить без любви, нет, нет, лучше могила!» etc.

c) Любовь Марии Ф.-Бр. к мужу (об этом красноречиво свидетельствуют обстоятельства прежней жизни обвиняемой, упоминавшееся письмо баронессы Ф.-Бр. и письменные признания самой Марии Ф.-Бр.) носила чрезвычайно страстный и всепоглощающий характер. Муж до конца остался для нее тем же, чем был с самого начала, именно казался ей идеалом мужчины. Она была всецело предана мужу; готова была сносить от него всевозможные оскорбления, лишь бы жить с ним вместе. Много раз он гнал ее от себя, предлагал ей развод; но ей казалось легче умереть, чем оставить его (отсюда ведут отчасти начало ее постоянные мысли окончить жизнь самоубийством). Его склонность к водке она считала (и не без основания) болезнью и потому смотрела на своего мужа как на страдальца (порою он изливал свои муки в звучно-трагических стихах), как на жертву жестокого рока, тяготеющего над родом Бр. (члены этого рода наследственно предрасположены к сумасшествию и самоубийству). Резкость обращения мужа Марии с женою, его холодность к ней, его давняя дружба со своей мачехой, – все это скорее способствовало поддержанию страстности любви Марии к мужу. Мачеха мужа отзывается (в упоминавшемся письме) о горячности этой любви как о чем-то «неестественном» и «анормальном». Сама обвиняемая пишет об этом так:

«Он был моим богом; в нем заключался весь мой мир, вся моя жизнь. Этот человек был моей судьбой; ему я обязана сладчайшими упоениями любви, но вместе с тем и жесточайшими муками ада, отчаянием, доводившим меня до умопомрачения. Ни на какие сокровища мира не согласилась бы я обменять последние 6 лет моей жизни. Без него, без моей бесконечной любви к нему, для чего было бы мне жить?..»

«О, дайте мне возможность успокоиться в могиле, приникнув к мертвой, холодной груди моего мужа, прижав мои губы к его бледным онемелым устам! Даже в объятиях смерти покоиться сладко!»

Мачеху мужа она письменно просит похоронить ее по левую сторону мужа, так чтобы она (Мария), «украсив его труп своим миртовым венком, могла постоянно ощущать близ себя дорогое тело».

d) Обвиняемая отличается редко встречающимся нравственным ригоризмом. Так, ей почти невозможно дурно отозваться о ком-либо. Как бы ее ни оскорбляли, она никогда не станет жаловаться третьему лицу. Будучи поставлена в необходимость говорить о способе действования людей, ей хорошо известных, она изменяет своей обычной правдивости, умалчивая о некоторых фактах или умышленно их переиначивая, из боязни вызвать у своего собеседника дурное мнение о подлежащем лице. Не сдержать данное ей слово – для нее почти невозможно, хотя бы это слово было дано под давлением чужой воли. Правда, она покушалась в больнице на самоубийство, хотя раньше дала мачехе мужа обещание не делать этого; однако еще задолго до покушения она во многих письмах к баронессе Ф.-Бр. настойчиво и неотвязно умоляет эту особу освободить ее от обязательства, налагаемого взятым с нее словом.

e) Независимо от мечтательности и страсти ко всему романтичному у обвиняемой имеется постоянная наклонность к самоубийству. Эта ее особенность должна быть рассматриваема как наследственно-патологическая черта. По науке нам известно, что импульсивные побуждения к самоубийству бывают наследственными в некоторых семьях. Прежние авторы относили инстинктивные побуждения к самоубийству (suicidomania) в число мономаний. Теперь же или считают эту болезненную склонность одним из видов импульсивного уморасстройства (impulsives Irresein), или же ставят ее в зависимость от навязчивых идей, не представляющихся редкостью на наследственно-нейротической почве.

5. Замкнутость небольшого круга курляндских баронов и постоянные браки между немногими семьями, причем часто повторялись браки между родственниками (двоюрдные братья и сестры), достаточно делают понятным тот процесс вырождения, которому, как сейчас будет видно, подвергся род Бр.

Мария Ф.-Бр., урожденная ф.-Г., имела своей матерью Елизавету, урожденную Ф.-Бр., родную сестру отца своего мужа; следовательно, муж обвиняемой, Александр Ф.-Бр., был двоюродным братом своей жены. Александр Ф.-Бр. в течение последних шести лет перебывал во многих домах для умалишенных, как то: в Витебске, в Риге, в С.-Петербурге (в лечебнице д-ра Лоренца, в больнице св. Николая Чудотворца с 23-го октября 1886 по 13-е февраля 1887 г.), а потом в загородном приюте для душевнобольных и окончил жизнь самоубийством. С 8-го по 18-й год своей жизни он страдал Виттовой пляской, а с 17 лет начал пить запоем. В дни запоя он впадал в буйство, доходившее до бешенства, и в 1880 году в припадке болезни нечаянно причинил смертельную рану своему родному брату, почему и был судим по 1464 ст. Улож. о нак.; его отец и мачеха в 1886 году лично сообщали в больнице, что и их жизнь неоднократно находилась от него в опасности. В промежутках между приступами дипсомании он страдал нервным расстройством (частное явление хронического алкоголизма) и в последние годы обыкновенно был в меланхолическом состоянии, причем постоянно имел в виду окончить жизнь самоубийством.

Родная сестра матери обвиняемой, Молли ф.-Г., урожденная Ф.-Бр., была сумасшедшей, пользовалась у д-ра Капеллера в Шлоке (близ Риги) и окончила жизнь самоубийством: отравилась рвотным камнем. Из троих сыновей Молли ф.-Г. (они приходятся обвиняемой двоюродными братьями) Рейнгольд много лет находится в качестве неизлечимо сумасшедшего в заведении Ротенбург близ Риги, остальные двое: Лео и Бернгардт – в короткое время один за другим застрелились. Родной дед обвиняемой, Карл-Отто Ф.-Бр., в старости впал в ипохондрию, а его родной брат, Герман Ф.-Бр., периодически был совершенно сумасшедшим. Родная бабка (по матери) обвиняемой, Иоганна-Женни Ф.-Бр., урожд. ф.-И., периодически страдала меланхолией, в одном из припадков которой покушалась на самоубийство. Все только что приведенные обстоятельства удостоверяются протоколом Митавского обер-гауптманнсгерихта от 5-го мая 1881 г., с какового акта у нас имеется официально засвидетельствованная копия. По полученным нами частным сведениям еще можно прибавить, что мать обвиняемой, Елизавета ф.-Г., урожд. Ф.-Бр., отличалась значительной нервозностью; двоюродный брат обвиняемой Юлий Г. застрелился, как говорят, по неимению достаточных средств к жизни; отец застрелившихся Лео и Бернгардта, Георгий ф.-Г., в старости (всего около года