Ночь Веды - Раиса Крапп

— Двери, говорю, надо затворять лучше! — Ярин гибко поднялся. — И правда, пошли, помнем бобылку, — и рассмеялся странно, будто дразнил кого.

Филька глядел на дружка с опаской — в последнее время он все чаще видел, как в глазах Ярина вспыхивает звериный огонек, от которого у Фильки по шкуре мороз пробегал. В такие минуты Филька каялся, что опять пришел к Ярину, но минута, другая — и огонек притухал, страхи отпускали Фильку… Тогда казалось, что одному, без Ярина и вовсе тошно будет.

Филька не знал доподлинно, но догадывался, видел в какое противостояние вступил Ярин, и от этого ему тоже было жутко, но одновременно казалось, что Ярину это под силу, он сможет. А к Ярину прилепившись и он, Филька, выстоит. А что делать? Так хорошо, а эдак и того лучше — не в петлю же лезть. Когда один сам с собой останешься, такое подступает… не дай Бог кому сказать. А с Ярином они друг друга без слов понимают. Вот волей-неволей и тянулся Филька за дружком, будто приклеенный.

Иной раз, правда, обида на Ярина брала — он и раньше не шибко с кем считался, а теперь и вовсе, только что ног об Фильку не вытирал. Вот как сейчас — сам у бобылки остался, в тепле да неге, а его мало что взашей не вытолкал в осеннюю непогодь. Ну да хоть вечер скоротал, да пьян напился. Теперь только до дому, и скорей в подушку воткнуться…

Глава сорок седьмая

в которой Филька почувствовал себя на краю бездны

Втянув голову в плечи, нахохлившись, тащился Филька посередке пустой деревенской улицы. Непогода так разгулялась, что даже собаки в эту промозглую осеннюю ночь забились куда подальше, где не доставали ни ветер, ни дождь, угрелись, свернувшись калачиком. Один обиженный Филька плелся домой, не видя дороги под низко надвинутым башлыком. И не вдруг дошло до него, что ветер не рвет больше полы дождевика, и раскисшая дорога под ногами не чавкает грязью… Поднял глаза.

…Более всего ужаснуло Фильку, что голова у него трезвая совсем, мысли ясные — будто месяц браги не нюхал. А ведь так старался сегодня залить хмелем страхи свои, оглушить себя до бесчувствия, обеспамятоветь чтоб… Теперь аж зло взяло.

— Что ж тебе надо еще, проклятущая?! — прорычал Филька. — Сгинь, сгинь ты в свой омут треклятый!

Алена стояла на краю утеса, что над Лебедянкой нависал, почти совсем как тогда — на берегу омута. Только теперь смотрела она прямо на Фильку. И молчала.

— Чего уставилась? Не боюсь я тебя! Тебя нету! Нету! Я живой, а тебя нету, вот ты и завидуешь, пугаешь. А ты тень только! — и меж выкриками истеричными думка вороватая шмыгнула: «А исхитриться бы, да толкнуть вниз…» Но следом более разумная мысль явилась: «Не, не выйдет, она ведь и так не живая».

— И ты наполовину мертвый уже, — голос негромкий, но с легкостью заглушил хриплые выкрики Филькины.

— Врешь! Врешь! Пужаешь! Боле-то ничего не можешь, только что пужать! надрываясь в крике, орал Филька. Еще и от того, с какой легкостью прозрела Алена его тайные помыслы.

И тут Филька совсем понимать перестал: правая нога его сама собой поднялась и переступила на шаг вперед. И вторая. Потом опять первая… Они несли Фильку к краю утеса, к обрыву, а сам Филька в тот же миг будто впереди себя оказался и уже висел над бездной. Далеко под ним черно лоснились воды студеной Лебедянки, всегда буйной по осени. Спасительная твердь камня была еще рядом, кажись — рукой достанешь, но для Фильки он был теперь дальше, чем влекущая из бездны речка… И враз прошибло холодным потом от понимания, что еще миг… еще миг… и он рухнет в погибельную бездну! Филька судорожно и нелепо замахал руками, цапая воздух, дождевик свалился с него, за ним и сам Филька плюхнулся на задницу. Но едва лишь зад коснулся камня, тело само собой выгнулось неестественно, подкинулось вверх, и Филька опять оказался на ногах, шагающих к краю. Вот уже мимо Алены прошагали. Филька беззвучно разевал рот — он бы и рад был заорать благим матом, да обнаружил, что лишился голосу. Только побелевшие глаза, вытаращенные от натуги, изо всех сил вопили к Алене. Алена протянула руку, ухватила огромного Фильку на шиворот и откинула назад. Он как хлопнулся о землю, так и остался лежать, радуясь тверди под собой и одновременно боясь, как бы тело опять не принялось своевольничать.

— Почуял, как бывает, когда земля из-под ног уходит? — хмыкнула Алена. А потом другим голосом, холодным, бесстрастным сказала: — Срок твой последний еще не пришел, Филипп. Но упреждаю я тебя в последний раз.

— Чего тебе надо-то от меня… — донеслось приглушенным всхлипом.

— Чтоб не добивал себя.

— Как?!

— Захочешь — поймешь. И крепко запомни — уговаривать больше не стану.

Стало тихо и холодно — прям морозным ознобом пробрало всего. Филька еще полежал, затаенно уткнувшись лицом в согнутый локоть… Потом чуток шевельнулся, глянул одним глазом — он почему-то знал уже, что остался один. Но обнаружил больше, — что лежит в грязи посередине улицы. Филька, чертыхаясь и проклиная все и всех, закопошился, выбираясь из разъезженного тележными колесами месива. Комки раскисшей земли ползли вниз по рубахе и штанам и плюхались назад. Дождевика на нем не было. Впрочем, дождя тоже не было, и ветер стих, но темнота подступала к Фильке со всех сторон. Не переставая чертыхаться и бормотать себе под нос, он поплелся к дому.

— Вот дурак пьяный!.. Это ж надо! От черт, угораздило меня!.. Ну, допился до чертей, верно слово! Кака пакость мерещится! Она меня уговаривает… Ишь, уговорщица… Я тебя уговорю ужо…

Беспрестанным бормотанием, невнятными угрозами и проклятиями Филька гнал от себя прочь все мысли, прикидываясь перед самим собой пьяным, и не допуская до себя осознания, что голова у него абсолютно ясная.

Глава сорок восьмая

рассказывает про печали Ярина

Из всех человеческих чувств не осталось Ярину ничего кроме всепоглощающей злобы и ненависти. А ведь по-началу, после той безумной августовской ночи, было у него хорошо и весело на душе. Хотя сразу-то вроде бы как разочаровался — никакой особой радости не испытал тогда, на берегу омута лесного. Но позже — пришло. Довольство и даже ликование входило в сердце Ярина, когда он видел отчаяние Ивана. Не меньше веселила его и беспомощная угрюмость сельчан — спробуй-ка, одень мутные сомнения-догадки в одежки доказов! Ярин будто ходил по-над самым обрывом, и ему это нравилось, придавало яркость будним дням, как острая приправа дает неповторимый вкус пресному кушанью. Жить стало весело.

Да и дружков его, подельщиков, тогда потянуло друг к другу пуще прежнего. Страх, что вина их выплывет наружу, толкал в одну кучу, жались к друг дружке, как бараны в гурту. Собирались по привычке к Ярину, в ригу пили боле обычного, во хмелю хорохорились один перед другим, ободряли себя и приятелей. Одному Ярину такие подпоры не нужны были, он и так чувствовал себя выше дружков-собутыльников, сильнее их. Он говорил уверенные слова, которые, как ему казалось, вытесняли из них страхи, опасения, неуверенность. Ярин насмешничал над хлюпиками, выставлял напоказ их потаенные мысли. Он разбивал в пух и прах всяческие сомнения… Куражился, бахвалясь своим бесстрашием. Ему нравилась его сила — он мог и смел все, чего хотел, и никто не был ему указ.