Ленин. Кн. 1 - Дмитрий Волкогонов

«В Пензу. Москва, 11 авг. 1918 г.

Товарищам Кураеву, Бош, Минкину и др. пензенским коммунистам.

Товарищи! Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению. Этого требует интерес всей революции (вот он, „интерес“ и высший смысл революции! — Д.В .), ибо теперь взят „последний решительный бой“ с кулачьем. Образец надо дать.

1) Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц.

2) Опубликовать их имена.

3) Отнять у них весь хлеб.

4) Назначить заложников — согласно вчерашней телеграмме. Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц-кулаков.

Телеграфируйте получение и исполнение

Последняя фраза-приписка очень красноречива; даже не все большевики в состоянии реализовать этот чудовищный приказ. Нужны «люди потверже».

Ленин и после этой телеграммы не раз рассуждал о «демократии и диктатуре». Неясно одно: при чем здесь «демократия»? Этот документ — приговор всей ленинской «теории» социалистической революции. Что значит «100 заведомых кулаков, богатеев»? Кто эти обреченные люди? Сегодня мы знаем, что это самые трудолюбивые, работящие, умелые мужики. И их — «повесить», «непременно повесить», чтобы на «сотни верст народ трепетал»…

Комментировать этот ленинский документ не хочется, настолько он тяжел и говорит сам за себя. Хотя, я знаю, даже сейчас есть и найдутся защитники и этой телеграммы, мол, «обстоятельства», «обстановка» вынуждали принимать столь суровые меры… Но в таком случае «обстановкой» можно оправдать все, что угодно.

Выступая на совещании президиума Петроградского Совета по вопросу продовольственного положения города 14 января 1918 года, Ленин предложил «применить террор-расстрел на месте — к спекулянтам». Проект резолюции, составленной по его речи, одна страница с четвертью, испещрен словами: «революционные меры воздействия и кары», «расстрел на месте», «арест или расстрел», «крайние революционные меры»31 и т. д. Стоит сопоставить, как Ленин возмущался против использования «казачьих нагаек», «царского террора», «кровавой бойни'» Николая II… Или пули большевиков легче царских пуль? А может быть, они даже исцеляют? Чем лучше свергнутых властей оказался он сам? Перед зверствами гражданской войны, певцом которой он был, померкнет все, что было доселе трагического в России.

Может быть, Ленина заставила применять эти чудовищные меры «железная» логика революции, вышедшая из-под контроля? Отнюдь. Находясь в октябре 1905 года в уютной и мирной Женеве, Ленин пишет ряд статей, писем в Петербург, которые лучше назвать инструк-циями по подготовке и проведению восстания. Особенно характерен документ, озаглавленный «Задачи отрядов революционной армии», в котором рассматриваются как «самостоятельные военные действия», так и «руководство толпой». Ленин категорически настаивает, что «отряды должны вооружаться сами, кто чем может (ружье, револьвер, бомба, нож, кастет, палка, тряпка с керосином для поджога, веревка или веревочная лестница, лопата для стройки баррикад, пироксилиновая шашка, колючая проволока, гвозди (против кавалерии и пр. и т. д.)». Ленин советует готовить места и людей, даже безоружных, способных с верхних этажей «осыпать войска камнями», «обливать кипятком», готовить «кислоты для обливания полицейских», проводить «конфискацию правительственных денежных средств». Всячески важно поощрять «убийство шпионов, полицейских, жандармов, черносотенцев», при этом доверие к «демократам», способным лишь на либеральную говорильню, — «преступно»32.

Пятистраничный документ, в котором будущий вождь октябрьского переворота, находясь вдали от гудящего Петербурга, поражает набором способов борьбы: обливание кипятком и кислотой (!), призывами к убийству полицейских, жандармов, черносотенцев…

«Теория» социалистической революции опустилась в прозаические долы бесчеловечного и бессмысленного террора. У Ленина нет и намеков на то, чтобы добиться своей цели иными средствами. Даже когда появилась Дума, Манифест Николая Второго, фактически предложившего путь к конституционной монархии (что было огромным шансом движения к демократии), позиция Ленина не изменились. В ответ на обращение царя, предлагавшего дать «населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов»33, большевики ответили призывом готовиться к новому насилию. Ленин призвал «преследовать отступающего противника», «усиливать натиск», выразив уверенность, что «революция добьет врага и сотрет с лица земли трон кровавого царя…»34. Никаких компромиссов!

Эволюция ленинских взглядов на созыв и судьбу Учредительного собрания как элемент революции свидетельствует об их крайнем прагматизме. Пока был шанс использовать этот всенародный орган в интересах большевизма, Ленин поддерживал идею Собрания. Но как только выборы показали, что большевики остались в абсолютном меньшинстве, Ленин круто изменил свою тактику. Всероссийская комиссия, несмотря на всяческие препоны, смогла подготовить выборы в Собрание уже после октябрьского переворота, оценив его как «печальное событие», повлекшее «полную анархию, сопровождавшуюся террором»35. Когда Комиссия заявила, что «не находит возможным входить в какие-либо сношения с Советом Народных Комиссаров»36, она была арестована.

Большевики, убедившись в непослушности народом избранного органа, просто распустили Учредительное собрание после первого дня работы в ночь на 6 января 1918 года. Ленин в своей речи на заседании ВЦИК в этот же день заявил, что Советы «несравненно выше всех парламентов всего мира», а посему «Учредительному собранию нет места»37. Безапелляционность его выводов потрясает. При этом Председатель Совнаркома прибег к явно демагогическому приему: «Народ хотел созвать Учредительное собрание — и мы созвали его. Но он сейчас же почувствовал, что из себя представляет это пресловутое Учредительное. И теперь мы исполнили волю народа…»38 Что же мог «почувствовать» народ, когда Учредительное собрание просуществовало всего один день?! Этот прием — говорить от имени народа — твердо усвоили все его продолжатели: любое сомнительное деяние прикрывалось мифической «волей народа».