Имена мертвых - Людмила Белаш

— Тогда тебе лучше отложить поход на кладбище. Наверное, следы заметят, вызовут полицию. Не зная сути дела, решат, что это вандализм.

— Следы их никуда не приведут. А дела всяких вандалов, если их на месте не схватят, по-моему, сразу сдают в архив.

— Все равно — не ходи туда.

— А мне теперь спешить незачем. Через недельку схожу…

— Да, кстати — почему никто не вспомнит про ужин?

— О, правда! — Марсель поднялась. — Я приготовлю, а ты стол накрой.

— Я с тобой, Соль, — встала Ана-Мария; девушки вместе ускользнули на кухню, на ходу споря, что бы такое поаппетитней состряпать: санкочо, венесуэльский пабельон или просто пожарить картошки; вот они загремели чем-то, захрустели пакетами — «Здорово! какой окорок!., а сырой картошки нет, одна сушеная? не люблю я ее… Давай вон ту фасоль».

Долорес благоустраивала стол к ужину — запоздавшему, но никогда не лишнему — и подводила итоги.

Итак, что известно?

Где-то в пределах страны, а точнее — не больше, чем в полутора часах езды от Дьенна, находится лаборатория, где воскрешают умерших.

Что бы там ни сочиняла Марсель, создатели лаборатории владеют небывалым искусством. Могут возродить умершего даже три года назад человека в его ИСХОДНОМ облике, причем полностью восстанавливается разум, в том числе память, — Марсель не забыла стихи, которыми увлекалась, и помнит, как готовятся санкочо и пабельон.

Как происходит воскрешение?

Пожалуй, самое темное место во всей истории. На какой-то основе, содержащей информацию об умершем, под действием некоей энергии очень быстро — за минуты — происходит реконструкция тела. Готовое тело надо активировать, особенно кровообращение, что выполняется по уже известным правилам реанимации. Видимо, Марсель права, отвергая «старье», мистику и столоверчение, — здесь наука, применяемое на практике знание; кто-то из ученых взялся за дело по-новому, отобрав из слепого опыта магов то, что можно измерить, вычислить, доверить технике. И этот — эти? — «кто-то» добился успеха. Эксперименты продолжаются; пример — мышь, и скорее всего не одна. Выходит, что дело не в душе, если оживают мыши — или же у мышей тоже есть душа.

Опасно ли начинать поиски лаборатории?

Очень опасно. Воскресители работают тайно — их можно понять, — под прикрытием агентств или спецслужб; сегодня они разумно воздержались от убийства, показав немалое самообладание, но что помешает им завтра стрелять в упор, если кто-нибудь попытается раскрыть их тайну?

Что может случиться с Марсель? С какой целью ее оживили? Почему ей позволили рассекретиться, пойти с визитами по знакомым? Или у воскресителей гуманные планы, и своих клиентов они считают в первую очередь людьми?..

Надо следить. Сопоставлять. Делать выводы только из очевидного и не давать очевидному привести себя к ложным выводам.

Пока Долорес сопоставляла, у Марсель и Аны-Марии вовсю шла стряпня, шипела и вздыхала фасоль на сковородке, лез в глаза едкий запах лука, пламенел перец в пакетике, и вкусный съестной дух поднимался над плитой.

— Нет, честное слово, — отпиралась Марсель, — ничего не было. И учти — я бредила, с кошмарами, видела черта — не к ночи будь помянут, — потом черт сгинул, едва дали наркоз…

— А какой он — мандинга?

— Пакость — как его и рисуют. Грозился меня утащить — да не тут-то было; от наркоза всех их сдуло ветром, а я даже «Господи, помилуй!» не успела выговорить — так меня съежило от страха. Сейчас кажется — я от разрыва сердца умерла бы раньше, чем от пневмонии; я почти утонула в страхе!

Глядя на Марсель, ловко орудующую ножом, никак нельзя было сказать, что еще вчера она лежала в земле. Но Ана-Мария все ясней вспоминала услышанную в детстве сказку о мертвецах-мстителях; и это еще не все — сказка сказкой, а ведь возмездие настигло дона Антонио, и в Чикуамане чего только не говорили об ужасах на асьенде Васта Алегре, где жил полковник Оливейра.

— А ты знаешь, — сказала она отвлеченно, перемешивая фасоль с маслом, — что у твоих друзей огненная кровь?..

— Почему огненная?

— Она исчезает.

— Как это — исчезает?..

— Ну, как если прольешь спирт — видела когда-нибудь?

— Да… но с чего ты решила?..

— Я пошла вымыть в прихожей, а крови почти не осталось. Почему у них такая кровь? А у тебя тоже?

Марсель не ответила; забыв об овощах, она в раздумье поскоблила ножом по доске, потом пяткой без стука закрыла кухонную дверь.

— Ты не скажешь Лолите?

— Не скажу. Но ты… я хочу попросить тебя кое о чем.

— О чем?

— Познакомь меня с тем, которого зовут Клейн. Мне с ним надо поговорить.

— Я передам ему — ладно? не знаю, разрешат ли ему увидеться с тобой.

— Пожалуйста, Соль, сделай это для меня.

— Обещаю. А ты не говори Лолите… — Марсель подошла к раковине и, наскоро сполоснув руки, провела нерешительно пальцем по левому запястью и взяла нож.

— Подожди! не режь себя, Лола заметит!

— Как иначе я проверю?..

— Не сейчас, Соль, ради бога, не сейчас! значит, ты не знала, что у тебя не… кровь? и зачем я тебе сказала!..

Покусывая губу, Марсель приставила лезвие к голубым жилкам на запястье, поводила им по коже, как смычком, примериваясь полоснуть… быстро, вжик — и все прояснится.

А ведь Клейн предупреждал — тело настоящее, но не прежнее; может, нет ничего страшного в том, что оно немножко отличается?.. Неужели она — копия, макет, одушевленная имитация человека?!.

— Не надо, я прошу тебя. Лучше после, когда Лола уснет, — заклинала Ана-Мария.

— А не побоится она раньше меня уснуть?.. — пробормотала Марсель, слушая биение своего сердца — огненная кровь?! почему? или вне поля заряда часть ее тела тотчас распадается?

— Мы потихоньку, в моей комнате… ты ляжешь у меня, — Ана-Мария пыталась загладить промах.

— Хорошо, я не стану пробовать… если ты скажешь, что тебе известно про огненную кровь — и откуда.

— Я девчонкой слышала о… людях вроде Клейна. У них пламя вместо крови, и их нельзя убить.

— Но где, когда ты это слышала?!

— Это давно, лет десять назад, у себя, в Чикуамане.

— Я почти готова, а вы? — Долорес вошла, не заметив тающих в воздухе темных вихрей смятения. — Дайте мне салфетки, девочки, и считайте, что стол расцвел.

Очень скоро умело сервированный стол заблагоухал едой, как лучшая клумба в саду Ее Величества Кулинарии, и был общими силами очищен от яств столь же прилежно, как и накрывался. Когда перемыли, вытерли и расставили посуду, девушки как-то мечтательно заговорили о яблочном пироге; Долорес, следившая за фигурой, которая периодически ускользала от слежки, пыталась намекнуть о вреде переедания на ночь, об издержках увлечения мучным и сладким, но тщетно — юный аппетит оказался сильнее, и пирог отправился в последний путь, в комнату Аны-Марии, где его ждала неминучая расправа. «Я три года об этом пироге мечтала!» — восклицала Марсель, принюхиваясь на ходу к яблочному диву.

Вздохнув тайком о пироге, Долорес пожелала своим «птенцам» спокойной ночи, отсыпала им пару таблеток валиума — день был трудным, пусть сон будет легким — и пошла спать.

Она помолилась и приняла валиум, поэтому заснула без опасений и тревог; куда больше заботила ее мимолетная, но подозрительная мелочь: КАК второй, высокий спутник Соль узнал, что его приятель ранен? не придется ли часть оставленных ими за беспокойство денег потратить на чистку дома от «клопов»?..

Убедившись, что Долорес спит, девушки украдкой развели себе кофе и занялись вплотную пирогом; попутно Ана-Мария рассказала Марсель о себе, а когда от пирога остались одни воспоминания, завалились на неразобранную кровать — тут-то Ана-Мария и поведала чистосердечно все, что знала о проклятой асьенде Васта Алегре и о том, как на Васта Алегре излилась чаша гнева Господня.

А в 23.20 Аник сел на прямое прослушивание квартиры Долорес и таким образом незримо присоединился к их беседе.

Глава 13

Десять лет тому назад.

Чикуаман.

Первая война алуче.

То есть, конечно, не самая первая — первая была в 1534 году, когда в Маноа вторгся генерал-капитан Карлуш Домингу да Силва — португалец на службе испанского Двора.

А эта — первая в XX веке, после долгого затишья, потому так и названа.

Трое боевиков дона Антонио едут на джипе в соседний с Васта Алегре поселок. Ясный день, щебет птиц. На другое утро пустой джип стоит на дороге, жирные мухи копошатся в потеках крови.

Двое терминадос заходят в деревеньку, требуют выпивки. Им подносят хорошую чичу. «Угощайтесь, сеньор». — «Наливай», — «Прими, Господи, их души», — благочестиво крестится в углу старая алуче. Когда терминадос успокаиваются, и на опухших лицах ясно проступают знаки яда, их раздевают догола и отдают сельве; сельва поглощает их тела — ни креста, ни могилы.