Химера - Джон Барт

– Я попросил в качестве автобиографической дорожной карты экземпляр Схемы. После короткой паузы он сказал, что с собой в данный момент такового не имеет, но направит мне его, как только сможет представить себе мой новый почтовый адрес. На какое же имя он его пошлет? Еще одна пауза. "Беллерофон, конечно. Это что, проверка?" Мы расстались во мраке сомнений и неуверенности. Давай посмотрим. Я уходил по дороге прочь. Беллерофон значит Беллер Убийца. Вопросы будут?

Но мои ненаглядные покойники уже давно были в постели, мертвая от усталости Филоноя тоже заснула в дремотных сумерках. Скоро я разбужу ее и раню рассказом о ее сестре. Вопросы будут?

У Меланиппы их несколько. Даже много, и все тревожные. Она откладывает их на потом, давай посмотрим, скажем, из-за того, что Медуза в "Персеиде" откладывала свои до самого эпилога. Не то чтобы уважающая себя амазонка в каком-то отношении походила… ну да не обращай внимания. Буди ее.

Пусть она покоится с миром; пусть все. О, как хотелось бы…

Сколь высоко сейчас Беллерофон и Пегас? Не выше макушек можжевельника. Не выше макушек волн. Почти на уровне моря.

Тогда разбуди ее; рань ее прямо сейчас. Чем раньше начнешь и т. д.

– Вот полная история моих сексуальных похождений с сестрой, – разбудил я, чтоб это сообщить, свою женушку. Нет. Ай. О. Проехали.

– Я.

Дальше.

– Я, похоже, знакома с несколькими стандартными версиями, – скажем, сказала она, протирая глаза. – Классический миф, однако, зевок прости бесконечно пересказывается, и удовольствие истинному знатоку доставляют как раз те незначительные вариации, расхождения и лакуны, которые зевок неминуемо возникают среди различных трактовок. Добавь к этому мою любовь к обоим главным действующим лицам этого частного эпизода объемлющего повествования о твоей карьере, и ты зевок увидишь, что, сколько бы боли ни причиняли мне сами события, это не может омрачить мое удовольствие от их лишнего прослушивания. Я приготовлю кофе.

О. Тем не менее я, заскрежетав зубами, продолжал:

– Год или два, убравшись из Коринфа, я поскитался по Пелопоннесу, при случае подрабатывая, осматривая достопримечательности, восстанавливая, как мог, по памяти Схему. Я чувствовал, что в основном завершил первую ее четверть, квадрант Ухода: с моим зачатием и метрикой все было в порядке; Главк мертв; приобрел я и предписанный шрам, метку на память о том, что могло сойти за его попытку убить меня; в подобающем случаю мраке пересек я своего рода порог, у колодца в священной роще получил предписания по путешествию от удостоверенного Spielman'a, под псевдонимом отправился на запад. Достигнув на Элидском взморье песчаного Пилоса, я подумал было, что правильно будет отплыть оттуда гребцом, скажем, на первом же отправляющемся на запад суденышке, чтобы начать тем самым второй квадрант – Инициацию – путешествием по ночному морю.

Но чем дальше я прочесывал берег, тем сильнее одолевали меня сомнения, с той ли я ноги на самом деле начал. Даже со скидкой на определенную гибкость Схемы, мне не верилось, что кто-то из легендарных героев мог начинать главные свои деяния с кровью, как мы это называем, на руках: Одиссей и Эней, если ограничиться двумя Полиидовыми "персонажами из будущего", в самом разгаре своей карьеры будут вынуждены с превеликими трудами вернуться по своим же следам назад лишь для того, чтобы придать земле оставшегося без погребения случайно потерянного сотоварища по плаванию. Недостаточно, на мой взгляд, ясно было и на что же я в точности нацелен – пусть даже чисто внешне: по моим сведениям, ни один герой не отправлялся на запад просто из соображений Схемы; на самом деле, столько же начинало, отправляясь на восток, с тем чтобы потом на запад возвращаться домой. Коли, насколько мне было известно, за вычетом Коринфа я оставался бездомным, добраться туда при моем нынешнем курсе потребовало бы кругосветного плавания, – а Полиид напророчил нам несколькими годами ранее, что шарообразность земли не будет обсуждаться, а тем паче доказываться на протяжении еще многих веков. Наконец, когда я однажды поутру с ленцой пописывал на бережку (как упомянутый Полиидом безымянный менестрель), мне показалось, что над горизонтом машет крылом белый конь. Возможно, это парила чайка – расстояние было большое, а я занят тем, что выводил воображаемыми буквами свое имя, – но на ум мне пришли волшебный Пегас, модельные сандалии Персея – и полное отсутствие любых приспособлений у меня самого, кроме разве что сжимаемого в руке орудия, которое доселе только и сумело, что впутать меня в немалые затруднения. Короче, я почувствовал, что, прежде чем я смогу продолжить свою карьеру, мне желательны по меньшей мере три вещи: ясный совет по поводу очищения от вины; большая определенность в общем направлении моих героических свершений – с конкретными противниками, целями и заданиями; волшебное оружие, средство передвижения или секрет, с помощью которых можно было бы приняться за работу. И за всеми тремя обращаться следовало либо к пророку, либо к богам; чтобы не тратить времени зря, я обратился сразу по обоим адресам, останавливаясь для молитв в каждом храме Афины, попадавшемся мне на обратном пути к Полииду.

– Афины?

Почему не Афродиты?

Занимать одним и тем же рассказом одновременно и жену и любовницу – дело непростое. "Де-Де, баловень Афины, умер ведь, Филоноя, в роще Афродиты, верно?" – "Ну да". А я, Меланиппа, всю ночь промариновался в дыре богини пола. Ну и? "Беллерофону нужна была не любовь, а совет. Придя в Тиринф – ближе, как подсказывало мне чутье, подходить к Коринфу было небезопасно, – я получил и то и другое".

– Гм.

Гм.

Беллерофону хотелось бы никогда не начинать этого рассказа. Но он его начал. Тогда он хочет умереть. Никак. И вот он мучительно воссоздает его для своей милой амазонки, как однажды уже мучил им терпеливую Филоною. (Покойный) Де-Де грезил наяву о езде на белом коне, пока в ночном кошмаре кобылицы не перевернули всю его жизнь, и по совету Полиида однажды даже пропостился пять дней и пять ночей в коринфском храме Афины, чтобы разузнать, как это чудо отыскать. На пятые сутки – так он мне рассказывал, ведь верно? – ему показалось, что он услышал слова богини: "Отыскать Пегаса проще простого; он околачивается среди колодцев и зарослей моей сестрицы; удивительно, что ты ни разу не видел, как он там пасется. А вот поймать и оседлать его – совсем другое дело; вот что тебе для этого нужно". Она сняла и вложила ему в руку опоясывавшую ее тунику тонкую золоченую уздечку. Но, проснувшись, в руке он, совсем как я позже, сжимал лишь свое вялое орудие – так он, распалившись, рассказывал нам с Сивиллой на следующий вечер в роще, ну да, в последний в его жизни вечер, когда он дал себе волю, бросился спасать папашу, пошел скоту на корм. В подлинной "Беллерофониаде" это обычно фигурировало в более раннем отступлении.

Итак: на пути в Тиринф мне пришло в голову попробовать еще раз – то есть Беллерофон решил сделать то, что сделал покойный Де-Де. Первые две ночи – ничего; храмы те были обычными придорожными святилищами, где все, что я сумел уловить, – расплывчатый черно-белый образ коня, наподобие провиденного на ранней стадии Полиидом. На третий день я пришел в Тиринф, где N аря Прета был достаточно велик, чтобы устраивать в нем самые пышные приемы. Там они с царицей Антеей меня и приняли как просителя; за обедом из пяти блюд (но я постился) я поведал им историю своей жизни (Первый Прилив, Глава Один) и попросил дозволения ложиться спать в оставшиеся три ночи моего поста прямо в храме.

– Места хватит, – сказал царь, средних лет монарх с вкрадчивыми манерами; в продолжение моего рассказа он вертел в руках свой столовый прибор. – И я полагаю, мы сможем устроить тебе очищение, если ты и в самом деле казнишь себя за это фиаско на пляже, – должен сказать, от своих людей из Коринфа я слышал более правдоподобные отчеты. Конечно, я не спорю, это не мое дело, но не слишком ли ты поспешно принимаешь на себя вину?

– Я убил своего брата, – настаивал я. – И отца тоже – я имею в виду приемного.

Прет вздохнул:

– О да, полубожество.

Я зарделся, но прикусил язык. Антея – женщина с острыми чертами лица, по возрасту находившаяся где-то между своим мужем и мной, – сказала:

– Лично я думаю, что тебе это на роду написано, и собираюсь приветить тебя на геройский лад, Беллерофон. Понадеемся же, что ты обретешь здесь то, ради чего пришел в Тиринф; Бог ведает, мы, чего доброго, сможем найти применение твоим побуждениям. И нет ничего дурного в умеренной толике честолюбия.

– Разве кто-то против честолюбия? – обратился к присутствующим Прет. – В его возрасте я и сам был честолюбив: пошел войной на своего братца Акрисия; женился на этой вот прекрасной ликийской принцессе – чем не деяния. Но я никогда не похвалялся налево и направо, что собираюсь стать звездой, а то и целым созвездием.