Мое преступление - Гилберт Кийт Честертон

Отец Браун немного нервно прикусил палец:

– Вообще-то встречал… в определенном смысле. Да, встречал. И действительно было уж очень темно, чтобы как следует его разглядеть, потому что я увидел его под той самой эстрадной сценой. А еще, боюсь, я описал его не слишком точно, ведь пенсне валялось под его телом, сломанное, а длинная золотая заколка пронзила вовсе не сиреневый шарф – она была воткнута прямо в сердце этого человека.

Понизив голос, Фламбо спросил:

– Как я понимаю, наш приятель с безжизненными глазами поспособствовал этой смерти?

– Я надеялся, что он был всего лишь косвенным соучастником, – озабоченно откликнулся отец Браун. – И возможно, моя затея напрасна. Я действовал импульсивно, а корни этого дела, как мне теперь кажется, уходят глубоко во тьму.

Молча они миновали несколько улиц. В холодных голубых сумерках один за другим начали загораться желтые фонари. Очевидно, Фламбо и отец Браун забрели в центральную часть Сивуда. Стены вокруг были обклеены аляповатыми афишами, возвещающими о боксерском поединке между Мальволи и Грязным Нэдом.

– Вот что я скажу, – начал Фламбо. – Я ни разу никого не убивал, даже когда был преступником. Но почти готов посочувствовать любому, кто пошел на это в столь мрачном месте. Та сцена предназначалась для праздников, а ныне пребывает в запустении. Подобного рода помойки, как по мне, среди всех забытых богом уголков мира наиболее безотрадны для сердца человеческого. Я вполне могу вообразить болезненно впечатлительного мужчину, внезапно почувствовавшего неодолимое желание убить своего соперника в таком парадоксальном и глухом месте, как это убежище под сценой. Припоминаю, как я сам однажды совершил путешествие по воспеваемым вами холмам Суррея. Моя голова была забита лишь мыслями о растущем там утеснике да поющих жаворонках. И неожиданно я попал в огромное, но замкнутое пространство. Со всех сторон громоздились безмолвные трибуны, круг за кругом поднимаясь над моей головой, величественные, словно римский амфитеатр, и пустые, как новехонькая стойка для писем. Ни души, лишь одинокая птица парила высоко в небе. Это были трибуны нового стадиона для скачек в Эпсоме. И я осознал, что здесь никто и никогда больше не сумеет ощутить себя счастливым.

– Занятно, что вам на память пришел именно Эпсом, – сказал священник. – Помните то дело, которое газеты окрестили «загадочным преступлением в Саттоне» из-за того, что двум подозреваемым – кажется, мороженщикам – не посчастливилось жить именно там? В конечном счете бедолаг освободили. Как сообщалось, примерно там, в холмах Даунс[35], нашли задушенного человека. По правде говоря, мне точно известно от одного ирландского приятеля, работающего полицейским, что убитого обнаружили совсем рядом с эпсомским стадионом для скачек. Фактически его затолкали за дверь, ведущую в помещения под трибуной.

– Весьма подозрительно, – поддакнул Фламбо. – Но вы скорее подтверждаете мою точку зрения. Все эти места для развлечений выглядят в межсезонье чудовищно заброшенными. Иначе там просто невозможно было бы совершить убийство.

– Я не вполне уверен, что… – начал отец Браун, однако внезапно умолк.

– Не уверены, что было совершено убийство? – изумился Фламбо.

– Не уверен, что убийство совершили в межсезонье, – простодушно ответил коротышка-священник. – Это уединение довольно-таки призрачно, вы не думаете? Или, полагаете, хитроумный убийца всегда будет вершить свое дело лишь в безлюдной местности? Крайне, крайне редко человек оказывается в абсолютном одиночестве. И подводя итог, скажу: чем больше ты одинок, тем выше шанс, что тебя кто-либо увидит. Нет-нет, считаю, должен быть другой… Кстати, мы пришли. Уж не знаю, как называется это сооружение – концертный зал, дворец или еще нечто подобное.

Они вышли на небольшую площадь, залитую светом фонарей. Сияющее позолотой центральное здание было почти полностью заклеено безвкусными афишами. Слева и справа от него висели две гигантские фотографии, запечатлевшие Мальволи и Грязного Нэда.

Священник зашагал вверх по широким ступеням.

– Эй! – воскликнул немало изумленный Фламбо. – Вы мне не говорили, что в последнее время увлеклись боксом! Собираетесь поглядеть на бой?

– Не уверен, что бой вообще состоится, – отвечал отец Браун.

Они торопливо миновали фойе и примыкающие к нему внутренние помещения, а затем пересекли боксерский ринг, который находился на возвышении, был обнесен канатами и окружен бесчисленными креслами, разделенными на сектора. Отец Браун ни разу не замедлил шага и не огляделся по сторонам, пока не подошел к служащему, сидевшему возле двери с табличкой «Комитет». Там он остановился и попросил о встрече с лордом Пули.

– Его светлость очень занят, – возразил служащий. – Бой вот-вот начнется!

Увы, отец Браун обладал замечательным качеством, к которому официальные лица никогда не были готовы: он умел очень добродушно и крайне назойливо снова и снова повторять свои просьбы. Спустя некоторое время слегка сбитый с толку Фламбо обнаружил, что он уже видит мужчину, выкрикивающего указания другому человеку, как раз выходящему из комнаты:

– И обратите внимание на тот канат возле четвертого… Минуточку, а вам-то что от меня нужно?

Лорд Пули был джентльменом. Подобно большинству немногих оставшихся представителей этого вымирающего вида, он вечно о чем-нибудь беспокоился – особенно о деньгах. Его соломенные волосы наполовину поседели, в глазах затаился горячечный блеск, а нос с высокой переносицей казался обмороженным.

– Я не отниму много времени, – сказал отец Браун. – Я пришел сюда, чтобы предотвратить убийство.

Лорд Пули выпрыгнул из кресла, словно ужаленный, и завопил:

– Да будь я проклят! Как вы мне надоели со своими миссионерами, молитвами, комитетами! Почему в былые дни, когда боксеры дрались без перчаток, ни одному проповеднику не было до этого дела? А теперь у боксеров имеются