Господа офицеры и братцы матросы - Владимир Шигин

– Земляк, – бормотал он, – ей-ей оступился, а то бы всенепременнейше прошел бы. Эка проклятая дорога. Да подымите же, голубчики.

И подбегают к нему напоившие его земляки, и опять берут под руки, он же, не надеясь более на твердость своих ног, кротко позволяет волочить себя по грязной земле…»

Наконец, к вечеру все собраны, и на судне воцаряется надлежащая дисциплина. Пьянки и гулянки уже в прошлом, и впереди только море и тяжелейшая матросская служба.

К девяти утра команды уже стоят во фронте. Офицеры в парадной форме, матросы в новых фланелевых рубахах. На шканцы последними поднимаются командиры, оглядывают застывший строй и командуют:

– Поднять флаг на флаг, гюйс и вымпел!

Стоящие рядом старшие офицеры репетуют:

– Флаг, гюйс и вымпел поднять!

Все разом снимают фуражки, музыканты играют веселый туш, и флаг взлетает вверх, колыхаясь на ветру. Когда флаг, гюйс и вымпел подняты, раздается торжественный гимн «Боже царя храни» при этом офицеры и матросы крестятся и шепчут молитвы. Наконец музыканты кончили играть гимн, и все накрылись фуражками. После этого командиры поздравляют офицеров со столь радостным днем и, обратившись к команде, говорят:

– Поздравляю, ребята, с началом кампании! Будьте молодцами, не ударьте перед врагом лицом в грязь, заставим всех сказать: «Ай да русский матрос, мое почтение!»

– Благодарим покорно, рады стараться, ваше высокоблагородие! – раздался громкий, радостный и единодушный крик.

Из воспоминаний В. Максимова: «…Отслужен был на корвете напутственный молебен. Горячо молились мы, просили у Бога благополучного плавания. Молебен, можно сказать, был торжественный: то была искренняя и истинная молитва странников, пускающихся в далекое и опасное плавание. Все сердца наши бились одним желанием увидеть еще раз родину, родных и дорогих сердцу. На глазах многих блестели слезы; многих эта, может быть, последняя на родине молитва привела в сильное волнение. Умильно молились и матросики и горячо преклонили колено, со слезами на глазах, при возгласе священника: «О плавающих и путешествующих Господу помолимся».

Соловьями заливаются боцманские дудки. Корабли окутываются парусами…

Неправильным будет думать, что во времена парусного флота матросы представляли собой забитую инертную массу. И среди нижних чинов попадались отчаянные и решительные ребята, да еще какие!

Из письма адмирала Головина в адмиралтейств-коллегию марта 29 числа 1743 года: «Сего марта Е. С. генерал-фельдмаршал принц Гессен-Гамбургский прислал ко мне морской артиллерии готлангера Евсевия Алексеева с таким объявлением: во время шествия Ея И. В. из Александро-Невского монастыря того ж 28 дня на дороге он кричал Ея И. В. якобы я не даю жалования за две трети, тако ж и мундира, и обретающейся при его светлости генерал-адъютант Воейков слышал; при том, что он, Алексеев, кричал, будто мною покрадено казенных денег 20 000 рублей; и оный готлангер по тому крику взят был по приказу Е. С. ко двору Ея И. В. и прислан ко мне, ибо, по-видимому, он, Алексеев, либо в безумстве находится, или его к тому научили, чего ради оного готлангера я расспрашивал, который сказал, что якобы к тому научили его морской же артиллерии канониры, и оные, по его показанию, того ж дня забраны и отосланы от меня под крепким караулом на морскую гауптвахту, о чем государственной адмиралтейской коллегии предлагаю, дабы оными наикрепчайше благоволила коллегия исследовать и надлежащие определение учинить по Ея И. В. указам и регламентам».

Какой же смелостью и решимостью надо было обладать готлангеру Евсевию Алексееву, чтобы, не убоясь ни фельдмаршалов, ни генерал-адъютантов, смело предъявить свои претензии самой императрице, да еще с обвинением своих начальников в воровстве «в особо крупных размерах»? Мне не удалось ничего узнать о дальнейшей судьбе отважного готлангера. Вряд ли она была счастливой, как и у тех канониров, которых приписали к этой истории. В лучшем случае его ждал сумасшедший дом, в худшем – каторга. Думаю, что о таком исходе дела Евсевий Алексеев знал еще до своего «свидания» с Е. И. В. Но не убоялся, а рубанул всю правду-матку!

А вот еще весьма показательный случай недовольства целой команды. Из воспоминаний вице-адмирала П. А. Данилова: «Потом был депутатский смотр, и к нам приезжал адмирал Грейг с членом коллегии. Перекликали команду, и депутаты хотели ехать, люди были по реям, откуда они и закричали, что не получили жалования!

Грейг остановился и, услышав в другой раз, возвратился на шканцы и капитана повел в каюту. Откуда вышел, спрашивал, доволен ли он офицерами, и оных, довольны ли капитаном. Все отозвались довольны… объявили приказ депутатов описать недовольство команды и закричал аврал команде кригс-комиссар описывал… Я получил около 4000 денег с приказом от капитана сейчас раздать команде».

Отсутствие порой элементарной заботы о матросах, рукоприкладство, нищенское полуголодное, а порой и вовсе голодное прозябание иногда приводило к тому, что на кораблях и в портах вот-вот могли вспыхнуть матросские бунты. Были случаи и дезертирства в иностранных портах, хотя массового характера это не носило.

Интересно посмотреть, к примеру, некоторые судебные дела о неуважительном отношении матросов к офицерам. Полистаем некоторые из них. «Матрос Томилко признан виновным в том, что проходя в 9 И часов вечера по улице, не отдал чести, несмотря на лунный вечер, офицеру, и когда тот подозвал его к себе, то Томилко, повернувшись к нему, не поднимая руки к козырьку кивера, оставил без ответа вопросы офицера о том, как его, матроса, фамилия и почему он находится тут вне показанное время». Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что Томилко находился в самовольной отлучке, потому и фамилию свою «позабыл». Впрочем, вел себя скромно, только сопел и молчал.

Но молчали далеко не все. «Матрос Куриндин, находясь в карцере, поносил бранными словами начальника караула, и последний то слышал». Любопытно, что суд оправдал Куриндина, «так как подсудимый не знал, что слова его будут услышаны начальником караула…»

Вывод: в отсутствие начальника материть его еще как можно!

Впрочем, и матюгами наши матросы не всегда ограничивались, могли и пригрозить более существенно. «Фельдшер Соболев, слыша распоряжение смотрителя госпиталя, полковника Бракера, об арестовании его, сказал: «Помните, Бракер, кто меня возьмет – тому в рожу дам!» Прямой мужик был, видать, этот фельдшер Соболев и слов на ветер не бросал!

Если и такие угрозы не действовали, матросы могли и к делу перейти. «Матрос Сидоров виновен в том, что когда дежурный по роте офицер, услышав произведенный Сидоровым шум, пришел в роту и приказал ему раздеваться, то подсудимый, раздеваясь и бросая около себя снимаемые им части своей одежды, так небрежно бросил подштанники, что случайно задел ими офицера». Уж не знаю, как можно «случайно» задеть подштанниками офицера, а вот швырнуть ему свою хурду в рожу очень даже возможно.

«Матрос Выжигин угрожал поручику Каменскому и лейтенанту Витковскому, что убьет их, если они войдут в арестантскую, причем держал руку на обрубке, который служил арестантам вместо стула». Тут явно уже дела куда круче сидоровских: чурбаком по голове – это тебе не подштанниками в лицо!

Когда же дело касалось личного счастья, то матросы стояли за него до конца. «Офицер, извещенный о приведении писарем Игнатьевым в казарму пьяной женщины и производимом ими обоими неприличном шуме, прибыл в казарму и приказал вывести означенную женщину из комнаты, то Игнатьев сказал: «Я, ваше благородие, у себя дома, и ее гнать не за что, она ничего не сделала!» А на замечание офицера, что при входе его Игнатьев должен был прикрыть свой срам и хотя бы накинуть шинель, Игнатьев возразил, что он у себя в комнате и может быть, в чем ему хочется». Писаря Игнатьева откровенно жаль. Судя по всему, к этому вечеру он готовился загодя и женщину нашел, еще, видимо, за свои кровные ее и напоил, а тут в самый разгар любовных утех врывается некое благородие, все портит, даму велит выгнать, а самому одеться. Впрочем, надо отдать должное писарю, что он в такой непростой ситуации сражается за свое маленькое счастье до конца и принципиально отказывается надевать даже подштанники!

К сожалению, многие офицеры, особенно в первый период существования российского флота, смотрели на матросов как на крепостных, которые ценились ими исключительно как рабочая сила. А потому о матросском здоровье заботились как о здоровье рабочего скота. При этом если в английском флоте каждый капитан корабля лично отвечал за набор своей команды и это волей-неволей заставляло его заботиться о ее здоровье, то в российском флоте капитаны знали, что сколько бы матросов у них ни умерло, на их смену начальники все равно пришлют новых.

Помимо установленных Морским уставом телесных наказаний, каждый унтер-офицер, не говоря уже об офицере, мог избить матроса за любую провинность. Бывали случаи, что при этом и вовсе убивали. С рукоприкладством офицеров стали немного бороться только с начала XIX века, но до конца эпохи парусного флота изжить его так и не удалось. В историю нашего флота вошел такой легендарный садист, как капитан-лейтенант Кадьян, который изощренным изуверством дважды доводил команды своих кораблей до бунта. К сожалению, прикладываться кулаком к матросам считали нормой не только монстры, подобные Кадьяну, но и офицеры, ставшие впоследствии гордостью России. Так, в 1827 году за избиение матроса на линейном корабле «Азов» был примерно наказан лейтенант этого корабля Павел Нахимов, в будущем знаменитый российский адмирал и герой Синопа. К чести Нахимова, он сделал должные выводы, и больше свои руки никогда не распускал.