Тайна великого живописца - Нина Дитинич

Одержимый высокими идеалами, художник бросил все: жену, детей, заказы и целиком отдался работе.

Обеспечив семью материально, Крамской посетил Италию, потом поехал в Париж. И там впервые за всю свою сложную, многотрудную жизнь он, счастливый и свободный, работает всласть, для души. Творческое вдохновение и воображение легко, свободно расправили крылья, и он без устали творил! Работа кипела! Но завистливая судьба не дремала, и семейное несчастье вернуло его в Петербург.

Оправившись от тяжелой утраты сыновей, Крамской решил построить для себя небольшой домик-мастерскую, чтобы в новой обстановке начать писать. В Павловском училище ему выделили место в саду, и он построил бревенчатый барак. Но начались холода, дожди, подступавшая нужда опять заставила художника писать заказные портреты. Он сильно простудился и до весны не мог работать в холодном бараке, но тем усерднее зарабатывал деньги на портретах, чтобы скопить средства на хорошую, теплую, удобную мастерскую.

И это ему удалось, в доме, где он жил, ему выстроили прекрасную мастерскую, и Крамской, не дожидаясь даже пока высохнет штукатурка, несмотря на сырость, переселился туда, он топил печь и работал над новой картиной. Конечно, в помещении было сыро и прохладно, оно было не приспособлено для жилья, и постоянно возникающая простуда у Крамского перешла в серьезное заболевание, что коварно подтачивало его и лишало энергии.

Доктора рекомендовали на лето уезжать из Петербурга, и он, заработав денег на заказных портретах, купил землю в живописном месте, на Сиверской станции, где тоже выстроил прекрасную, просторную мастерскую, отдельно от двухэтажного дома, в котором поселилась его семья. Чтобы рисовать с натуры, огромное, во всю стену, застекленное окно закрепили рельсами.

Дом и мастерскую построили на красивом холме. Тропинки между деревьев выложили булыжниками и щебнем. Вокруг беседок разбили клумбы, а внизу, на берегу чудесной речки, построили купальню и посадили клубнику и другие ягоды. Большую часть парка обнесли прочной оградой, создали оранжерею и зимний сад. У семьи Крамских появилась настоящая усадьба, с парадным подъездом, постройками для многочисленных слуг.

Все материалы по картине «Радуйся, царь иудейский» уже давно были собраны, подготовка завершилась. Крамскому оставалось только написать ее, а писал он быстро. Только занявшись устройством дома, Иван Николаевич вдруг охладел к картине, которая была мечтой всей его жизни. Неужели, став богатым человеком, он пересмотрел свои взгляды и не мог предаваться дерзким порывам вдохновенного художника? Неужели перестал верить, что искусство может оказывать влияние на жизнь? Неужели устал от жизни и осел? Трудно сказать, что произошло с Иваном Крамским, но картина, закрытая линялой коленкоровой занавеской и погнутым железным прутом, стояла и пылилась нетронутой. Летом Крамской занимался домом, писал портреты детей или картинки с натуры, а зимой брался за заказные работы, и мысли о состоянии русского искусства его более не мучили.

Иногда он вспоминал Матрену Саввишну и в мечтах представлял ее рядом с собой. Он уже сильно болел аневризмом, иногда голос прерывался посреди разговора, лицо темнело, и художник обессиленно падал на богатый, дорогой персидский диван. Ему делали уколы морфия, и Крамской приходил в себя, весело шутил. Глаза его загорались, и он чувствовал себя бодро, энергично выпрямлялся, движения его вновь были быстры и сильны. Но посещавшие иногда грезы о Матрене Саввишне казались Ивану Николаевичу реальными, и она словно стояла перед ним, живая, веселая, и только тогда он бывал по-настоящему счастлив.

Строительство роскошного имения обошлось Крамскому в круглую сумму, и тем не менее денежные его дела оставались в лучшем состоянии, он процветал.

Дети выросли, получили прекрасное образование, он даже взял на воспитание в дом осиротевших племянников, дал образование им и хорошо пристроил в жизни. Гостеприимный дом – полная чаша – был поставлен на широкую ногу, там подолгу гостили его товарищи-художники со своими семьями. За обедом собиралось по пятнадцать человек и более. И петербуржская квартира была украшена лучшей мебелью, дорогими портьерами, античной бронзой, зеркалами и ширмами. Своей солидностью кабинет художника напоминал кабинет государственного деятеля или банкира.

Мастерская же изящным убранством, бронзой, восточными коврами напоминала кокетливую аристократическую гостиную. Только сам Иван Николаевич Крамской в свои неполные пятьдесят напоминал семидесятилетнего старика. Почти седой, плотный, приземистый болезненный дед совсем не напоминал худого, энергичного, страстного радикально настроенного юношу, каким он был когда-то.

Будучи поглощенным написанием портретов в обществе высокопоставленных лиц, Крамской вместе с внешними манерами постепенно перенял и их взгляды. Он стеснялся своих молодых порывов и либеральных устремлений юности.

В рабочее время Иван Николаевич носил изящный серый редингот с атласными отворотами, последнего фасона туфли и чулки самого модного алого цвета. Манеры его были степенные, сдержанные. О себе он часто говорил, что стал особой. На собраниях товарищества стал ратовать за значение имени в искусстве, за авторитет мастера. Но дерзкое юношество охладело к нему, новые работы называли сухими, казенными, живопись устарелой.

И тем не менее картины Крамского стали великим явлением в искусстве. Они самобытны, гениальны и неповторимы, они словно вырваны из жизни, их нельзя отнести к какому-либо жанру, они остаются сами по себе.

Но главный труд Ивана Николаевича – это портреты. Нет тяжелее труда, чем писать заказные портреты. Сколько бы художник ни положил усилий и таланта, какого бы сходства он ни добился, все равно найдутся недовольные его работой. А портреты Крамского совершенны! Даже прославленный Коро не писал так строго, как Крамской. Иван Николаевич Крамской был величайший труженик, который в своем труде самосовершенствовался всю свою жизнь, до последнего вздоха, и умер за мольбертом с кистью в руках.

Глава 40

Обыск

Роскошная обстановка в квартире Чарущева поразила Суржикова. Озираясь по сторонам, следователь покачал головой, обращаясь к помощнику:

– Живут же люди! Ты мне не говорил, что владелец фотостудии живет как какой-нибудь арабский шейх. Сколько здесь старинной бронзы, дворцовая мебель, ковры старинные персидские… Да тут на миллионы долларов!

– А я думал, вы знаете, – усмехнулся Бричкин. – Вы же у него были.

– Так он же в гости меня не приглашал, я был только внизу, в подъезде, где он покушение на себя устроил.

Сотрудники следственного комитета описывали имущество Чарущева. Их особенно интересовали антикварные картины, потому что проверка музеев показала ужасающие результаты: многие подлинники отсутствовали, а вместо них в фондах и на выставках находились искусно сделанные копии.

Эксперты установили, что все копии были написаны художником Эдуардом Хрустом. Но Хруста не допросишь, впрочем, как и Чарущева, который с забинтованной головой, в окружении подсоединенных проводков и трубочек аппарата жизнеобеспечения распластался на больничной койке и изредка бессмысленно, мучительно всхрапывал.

Найденные картины в доме Чарущева отправили на экспертизу.

Вырисовывалась великая афера по хищению ценных полотен, принадлежащих разным музеям. Чарущев, безусловно, был центральным звеном в этой преступной цепи, участников которой предстояло найти. Стало понятно, что владелец фотоателье занимался преступным бизнесом, подделывал картины и организовывал их подмену. Наверняка он получал заказы от богатых коллекционеров и сбывал подлинники им. И судя по всему, тоже не чистоплотно, если покойный господин Башлыков пытался в Англии продать одну из таких картин, которая тоже оказалась копией, из-за чего произошел скандал.

– Наверное, Башлыков приобрел картины у Чарущева, и тот выдал все за подлинники, – докладывал начальнику Суржиков. – Все бы было ничего, но тут любовница Башлыкова сбежала, прихватив копию Крамского, и попросила знакомого фотографа помочь продать ее. А фотограф, в свою очередь, рассказал об этом Чарущеву. Круг случайно замкнулся. Чарущев впал в панику: ведь если все откроется и Башлыков узнает, что под видом подлинников баснословно дорогих картин ему вручили подделки, за жизнь Чарущева гроша ломаного никто не даст. Ведь неизвестно, сколько он обманул богатых доверчивых нуворишей. Тогда он позвонил Маргарите и пригласил ее с картиной прийти к девяти утра за фотографиями в фотостудию, а ее фотографии, сделанные Красилиным, он убрал подальше, чтобы приемщица подольше отсутствовала.

– Понял, – буркнул Карсавин. – Он выбрал момент и убил девушку, но зачем он черную розу подкинул?

– Наверно, для того, чтобы сбить нас с толку, – вздохнул Суржиков. – Он для этого и следы красной глины оставлял.