Дневники голодной акулы - Стивен Холл

— Я не… — начал было я, но люксофаг внезапным рывком вернулся к жизни, с молниеносной скоростью устремляясь к моему лицу.

Я шагнул, прыгнул, споткнулся, побежал, упал навзничь, и приземление сопровождалось хрустом пронзительной боли в локте. Маленькая минога пронеслась у меня над головой, ударилась обо что-то, о какую-то крутящуюся и грохочущую невидимую штуковину, которая лязгнула-стукнула и увлекла рыбу в гигантский поток. Я осторожно перевел дух и повернул голову. Едва ли в шести дюймах от меня, подобно миниатюрному обелиску, стоял на торце один из моих диктофонов, и крошечная его лента с глухим жужжанием крутилась в его лентопротяжном механизме, а запись издавала пронзительную никчемную болтовню. Бездивергентная концептуальная петля. Люксофаг вплыл в ее поток, и его смыло прочь.

Я уперся каблуками в гладкие плиты и стал отталкиваться ими от пола, скользя на спине, пока не оказался за пределами светового круга и диктофонного квадрата. Тогда я сел, прижимая к груди свой пульсирующий локоть.

Сбитая с толку минога, кувыркаясь, пронеслась вдоль внутреннего периметра петли — раз и другой, подобно воде, стекающей в сливное отверстие, прежде чем вновь обрела контроль над собой. Она поплыла обратно к мистеру Никто и стала кружить по медленной орбите на уровне его талии.

— Хм, — сказал тот. Одежда Никто теперь снова была сухой, его голубая рубашка выглядела только что полученной от портного и отглаженной, а его джинсы — дорогими и ладно сидящими. — Вам повезло.

Я с трудом поднялся на ноги. Мне повезло. Диктофоны меня спасли, но, чтобы они держали меня в безопасности, чтобы удерживали люксофага Никто взаперти, я вынужден был с ними распроститься.

— Я ухожу, — сказал я.

— Нет, никуда вы не уйдете.

Еще один, два, три, четыре люксофага, изгибаясь и корчась, вытянули свои примитивные концептуальные тела сквозь огромные темные очки Никто. Последовали пятый, шестой, седьмой и восьмой — завиваясь в кольца, они выдергивались из его лица. Я начал отступать к сводчатому проходу, но Никто внезапно и быстро зашагал к краю освещенного круга и — топнул ногой по одному из моих диктофонов.

— Нет! — И это слово, и воздух, его сопровождавший, вырвались из меня, словно из ствола револьвера.

Никто снова впечатал свой тяжелый каблук в маленький пластмассовый корпус, и тот треснул, раскололся и разлетелся на части. Тошнотворный шар миног, крутившихся вокруг мистера Никто, ударялся о невидимую преграду и подскакивал, меж тем как концептуальная петля ослабевала и сходила на нет. Тогда шар распался, и люксофаги устремились на меня мокрым черным градом угрызений и страхов. Но когда была покрыта половина расстояния, с ними случилось что-то неладное. Они петляли и путались в безумной пляске, прежде чем исчезнуть сквозь потолок, стены, пол и жалюзи. Один помчался обратно к Никто, описал вокруг него две торопливых петли и с паническим всплеском взвился к изломанной полоске света вверху. В мгновение ока всех их не стало.

Они собираются наброситься на меня со всех сторон, подумал я, но, даже когда эта мысль еще только оформлялась в слова, понимал, что это не так. Охотой здесь и не пахло. Куда больше это походило на то, как порскает в панике косяк рыбы, когда ныряльщик или…

Я посмотрел на Никто. Озадаченность на его лице сменилась страхом.

Когда ныряльщик или…

С глубоким-глубоким ужасом я осознал, что именно происходит.

— Идиот! — завопил я, не удержавшись, чувствуя, что весь мой страх, испытываемый к Никто, поглощен чем-то куда более огромным, более знакомым. — Он здесь. Он выжидал. Только петля могла нас обезопасить, а вы ее разорвали, болван!

Никто открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал.

Наступила ясность и тишина.

Я стоял неподвижно как статуя и изо всех сил вслушивался, вчувствовался, чтобы уловить любой признак людовициана, стараясь при этом ничем себя не выдать. Мне хотелось бежать, более всего на свете мне хотелось бежать, но бег означал бы всплески, пену и распространение запаха моего панического страха по всем водным путям. Единственное, что я мог, — это стараться всеми силами не быть заметным.

Отдаленный удар внутри моей головы и внутри лечебницы одновременно.

— Людовициан, — провозгласил Никто.

— Вы говорили, что можете его поймать, — сказал я шепотом, болезненно громким в тишине.

— Нет, — сказал он. — Мне нужны команда и снаряжение. Это невозможно без…

Световой круг рябил на манер того, как идет рябью чай в чашке, когда на него дуешь. Никто осекся посреди фразы и осторожно отступил от края.

— Территориальность, — сказал он. — Он явился за вами. За вами, а не за мной.

Он явился за мной. Я стал сосредоточиваться на своей воплощенной личности Марка Ричардсона, чувствуя, как меняются натяжения лицевых мышц и их смысловые нагрузки. Такого камуфляжа могло оказаться недостаточно, но это было хоть что-то. Я должен был попытаться.

— Так что насчет вашего утверждения относительно того, что мы с вами являемся одним и тем же лицом? — спросил я, выставляя перед собой склад ума Марка Ричардсона, словно щит.

— Что? — Никто попятился дальше от кромки света. — Я ничего такого не говорил. С чего бы мне утверждать, что мы с вами одно и то же лицо?

Я почувствовал, что у меня сдвигаются брови.

— Вы сказали…

Раздался еще один удар, на этот раз громче. Волна, возвещающая о приближении чего-то огромного, омыла световой круг, искажая геометрию черно-белых плит перекатывающимися впадинами.

— О боже, — Никто, ухватившись одной рукой за стойку торшера, медленно описывал круги, вглядываясь во тьму.

Марк Ричардсон, сосредоточивался я изо всех сил. Марк Ричардсон. Марк Ричардсон. Марк Ричардсон.

— Пока что далеко, — тихонько бормотал он сам себе, и я слышал его шаги, снова и снова огибавшие торшер. — Пока что далеко. Как это красиво, как просто. Как величественно… Оказаться над такими глубинами. И все это сделал я. Сделал я…

Он душераздирающе завопил на немыслимо высокой ноте.

Я подумал было, что он упал на колени, но это было не так — его левая нога оказалась утянута сквозь черно-белые плиты до самого бедра. Подо всем остальным его телом пол оставался твердым. Он отталкивался от него ладонями и локтями, пытаясь выкарабкаться. Носок его распростертой правой ноги стучал по полу и со скрипом об него терся — но левая его нога вошла в плиты и бетон, как если бы они были совершенно нематериальны.

Затем его, молотившего по полу руками и ногой, что-то мощно дернуло книзу.

Никто умолк и застыл. Он сглотнул, сплюнул и снова сглотнул. Голова его поникла.