Черная башня - Луи Байяр

— Если она узнает его, Эктор, это существенно облегчит нашу работу. А если нет… что ж, этим мы займемся в свое время.

Первое существо, встречающее нас внутри городских стен, — гордость и краса Иль-де-Франса, овца. Она предпринимает попытку вскарабкаться по стенке экипажа, блея при этом столь приветливо, что Шарль просыпается.

— Где мы? — спрашивает он спросонья.

— На королевском кладбище, — отвечает Видок. — Вам понравится, обещаю.

Десять минут спустя Шарль тянет меня за рукав.

— Может, уже пойдем?

Потому что смотреть особо не на что. Стараниями революционеров ниши пусты, полы обшарпанны, на хорах не хватает плит. Нет ни алтаря, ни органа. Наверное, именно поэтому мне здесь нравится. Потому что видна сущность места.

— Прямо сейчас уходить нельзя, — говорю я. — Есть одна леди, с которой я хочу вас познакомить.

— Вон та, старая? Которая все повторяет «Агнец Божий»?

— Нет, другая. Она еще не пришла.

— А откуда вы знаете, что она придет?

В нормальных обстоятельствах я бы переадресовал вопрос Видоку, но сейчас он уже отделился от нас. И выглядит точь-в-точь как немецкий банкир, которого изображает. Отливающие золотом волосы, твердые, как самшит, усы, даже походка новая. Единственное, что выдает Видока под батистовой рубашкой и белым пикейным жилетом, — то, что он по-прежнему подволакивает правую ногу.

— Она обещала прийти ровно в одиннадцать, — сообщаю я. — Осталось всего десять минут.

Чтобы развлечь его, я рассказываю о великих людях, похороненных здесь. Говорю о Карле Мартелле и Гуго Капете… о Генрихе Втором и Людовике Четырнадцатом. С таким же успехом можно было сообщать ему данные последней переписи.

— Уже одиннадцать? — спрашивает он.

— Скоро будет.

— Но когда же?

Я сам слышу, что мой голос звучит раздраженно.

— Вы с месье Тепаком так же себя вели? Уж он-то, без сомнения, водил вас в самые разные места.

— Только не по соборам, — надувается Шарль. — Один раз мы ходили ловить рыбу, и это было почти так же скучно. По-моему, от скуки изнывали даже рыбы. Они, наверное, и крючок только потому и заглатывали — чтобы не утонуть от скуки. О! Это она?

Позже, когда я припоминаю этот случай, то не устаю поражаться тому, что он ее сразу узнал. По проходу шествуют пять человек, примечательных бесформенностью своих одеяний, а согбенная фигурка посередине практически целиком скрыта мантильей. В одном Видок точно прав: она не стремится стать центром внимания.

— Да, — отвечаю я. — Это она.

— Так чего же мы ждем?

Он рвется вслед за темными фигурами, но я удерживаю его, схватив за руку.

— Не сейчас. Надо дать ей возможность почтить память родителей.

— И сколько на это нужно времени?

— По обстоятельствам, — отвечаю я. — Зависит от степени почтения.

Когда скорбная процессия вступает в придел Богоматери, последний в цепочке бросает взгляд назад, и я начинаю глядеть на гигантские розовые окна над поперечным нефом. Я с демонстративной внимательностью изучаю эти окна, но на самом деле отсчитываю секунды: одна… две… три…

Я не успеваю досчитать и до десяти, когда внезапно осознаю, что чего-то не хватает.

Шарль исчез.

Я делаю шаг к западным дверям. Его там нет. Другой шаг, на этот раз к трифорию. Там его тоже нет. Я обвожу взглядом ряды скамей, всматриваюсь в проходы между ними… и лишь потом поворачиваюсь туда, куда до этого момента избегал смотреть. И именно там я его нахожу: почти у самого придела Богоматери, куда он спешит добраться.

Бежать нельзя. Самое большее, что я могу себе позволить, это ускорить шаг. Продвигаясь в направлении главного алтаря, я подаю знаки Видоку, машу руками, но тот с головой ушел в изучение верхнего ряда окон над хорами, и я вижу, как Шарль отворяет железные ворота и исчезает во мраке. Я едва не кричу, но удерживаюсь, и все, что мне остается, это как можно быстрее идти.

Когда я достигаю ворот, они все еще приоткрыты. Мрак за ними дышит сыростью и плесенью — и еще чем-то таким же гнилостным, что накатило на меня во время первой поездки с Видоком. Я делаю шаг вперед. Темнота обступает меня.

— Шарль, — шепчу я.

Как я жалею, что не купил свечу! Кругом ни пятнышка света. Я передвигаюсь осторожно, шаг за шагом, и все равно едва не ломаю ноги, потому что внезапно неизвестно откуда появляется лестница, и я спотыкаюсь. Хватаясь за стенку, поднимаюсь. Сверху меня обдает волной холодного, странно пахнущего воздуха. Ею меня припечатывает к верхней ступеньке, словно мраморную статую.

— Шарль…

Мои глаза привыкают к темноте, и из мрака сгущаются призрачные фигуры. Пронзенный холодом, я понимаю, куда попал. Это гробницы. Полные блистательных мертвецов.

Именно сюда пятнадцать лет назад явились революционеры. Они срывали крышки с гробов, дробили в порошок барельефы, вышвыривали из свинцовых сосудов королевские сердца и внутренности, скидывали кости в общие ямы. За тринадцать дней они уничтожили более тысячи лет истории.

Почему же мне сейчас кажется, что исчезаю я сам? Мрак так плотен, что по нему можно бить молотком. Он способен поглотить меня клетка за клеткой.

— Эктор?

Голос звучит лишь раз, но я цепляюсь за этот звук и, нащупывая путь от одной каменной ступени к другой, иду на него. Под ногами хлюпает, так что я сам себе начинаю казаться какой-то жидкой субстанцией, тянущейся к тому, что ее примет.

К дрожащей руке. И дрожащему голосу.

— Здесь так темно. Мне это ужасно не нравится.

— Я знаю. Сейчас…

Порывшись в карманах, я нахожу коробок серных спичек. Чиркаю — дважды — о каменную стену, свет вырезает во мраке неровную полость, и я читаю надпись: «Здесь покоятся бренные останки…»

В следующий миг я отвожу спичку от надписи, но из мрака на меня выскакивает лицо не Шарля, а незнакомца. Я различаю лишь белый овал с провалом рта.

Я вижу крик еще до того, как слышу его. Язычок вибрирует, мягкое нёбо поднимается.

Сзади доносятся нестройные вопли. Пара грубых рук швыряет меня на пол; другая делает то же самое с Шарлем. Я чувствую спиной холодный камень, ощущаю прикосновение лезвия к шее. Необыкновенно породистый голос сверху произносит:

— Одно движение, и тебе конец.

Глава 32

ГЕРМАНИЯ ПРИХОДИТ НА ПОМОЩЬ

Таковы обстоятельства моей первой аудиенции у герцогини Ангулемской.

Хотя если быть точным до конца, самая первая аудиенция имела место четырьмя годами ранее — третьего мая 1814 года.

За кругленькую сумму мы с матерью арендовали место у окна таверны с видом на улицу Сен-Дени, желая вместе с четырьмя миллионами граждан приветствовать короля Людовика Восемнадцатого.

Счастливейший из дней. Корсиканца сослали на Эльбу, изгнание Бурбонов кануло в Лету. Да начнется забвение! В каждом окне трепещет что-то белое — белый флаг, белые цветы, занавески, коврики, постельное белье. Как будто парижские дома от радости вывернулись наизнанку.

Ровно в десять экипаж короля, влекомый восьмеркой белоснежных скакунов, проезжает сквозь триумфальную арку ворот Сен-Дени.

«Да здравствует король!» — ликует толпа.

«Да здравствуют Бурбоны!»

Затем все глаза, словно по приказу, обращаются к маленькой хрупкой женщине в королевском экипаже. В последний раз, когда она видела такое количество парижан, ее тащили в Тампль. Теперь бывшие граждане простирают к ней руки. Она пережила Директорию, Консульство и Империю. Она была нашей Антигоной, нашей Клио, нашей новой Марианной.

И все же когда она семенит по улице Сен-Дени — с белым зонтиком в руке, отворачивая голову от взглядов толпы, — вслед ей не несется ничего, кроме глухого бормотания. Моя мать, проводив глазами герцогиню Ангулемскую, произнесла лишь:

— Ну и капор!

Герцогиня, проведя последние восемь лет в Бакингемшире, по английской моде носит маленькие шляпки. Никто не сообщил ей, что парижанки предпочитают капоры размером с погребальную урну.

Капор, само собой, всего лишь предлог, он не значил бы ничего, если бы лицо под ним соответствовало нашим ожиданиям. Но мы видим суровое, закаленное в скорбях лицо женщины, еще молодой (ей за тридцать), но уже отошедшей от света. Мадам Рояль (как ее называли с детства), может быть, и вышла из Тампля, но Тампль остался в ней.

Ее брак с кузеном, сыном графа д'Артуа, оказался бесплодным во всех отношениях, и после возвращения во Францию герцогиня стала воздерживаться от светских развлечений, посвятив себя благотворительности. Она посещает больницы и работные дома, молится за души заблудших, а дважды в месяц совершает паломничество из Тюильри в Сен-Дени — неизменно с самой скромной свитой, — где навещает могилу родителей.

Однако в этот конкретный день ее планы нарушаются появлением двух неизвестных мужчин, самонадеянность которых не остается безнаказанной — их швыряют на землю.