Семнадцать левых сапог. Том второй - Вацлав Михальский

– Митька! – крикнул Адам.

– Ого-го-гэй! – раздалось неожиданно близко, и маленькая фигурка вынырнула из кустов на аллею.

– Товарищ генерал, задание выполнено! – прокричал Митька, подбежав к Адаму.

– Вольно! Хвалю за службу! Давай-ка от дождя спасаться.

– Где дождь? Еще ничего нету, – удивился Митька.

– Скоро будет. Вон, вон, глянь быстрее на гору!

– Ой-я! – восторженно воскликнул Митька Кролик.

Столообразная, протянувшаяся на несколько километров гора вспыхнула по всей вершине голубым огнем так ярко, что стали видны вдруг на ней все шрамы дорог и нити тропинок.

– Видал, как небо разламывает, – кивнул Адам, – и ветер оттуда, так что полное движение имеют на нас эти тучи.

– Значит, не будем сторожить? – огорченно сказал Митька. – Значит, все пропало теперь?

– Ничего не пропало. Еще веселей нам будет. Если не хочешь ворочаться в сторожку, давай шалаш строить, – предложил Адам, ковыляя на полянку к мерину. Увидев Адама, мерин подошел к нему, ткнулся мордой в плечо и с удовольствием стоял, пока тот ласкал его, поглаживая по гриве.

– А из чего его строить? – живо поинтересовался Митька. Эта мысль – скрыться от будущего дождя в шалаше – очень ему понравилась.

– В конюшню надо тебя отправить, – говорил Адам мерину, – а то грозы до смерти перепужаешься. Давай-ка, приляг, приляг, ну! Не пешака же мне топать.

Мерин лег.

– А насчет шалашика сообразим, – взбираясь на спину мерина, говорил Адам. – Видал, у кочегарки, под стеночкой, ящики пустые стоят? Знаешь, где?

– Знаю.

– Так ты, пока я в конюшне буду, притащи их с десяток. Но! Вставай! Но!

Мерин медленно поднялся.

В ящиках этих привозили на больничную кухню фрукты и овощи, ящики были легкие, и Митька таскал их сразу по две штуки. Пока Адам возвратился, Митька успел взгромоздить на поляне целый штабель ящиков.

– Куда столько! – развел руками Адам. – Давай теперь траву носи, вон ту, что Степка накосил, в валках она по всем полянам. Носи, а я тут сам все устрою.

Адам подошел к высокому, наполненному зыбкой чернотой кусту боярышника, пригляделся, место показалось ему подходящим. Адам выложил под кустом девять ящиков – получилась квадратная площадка. На ящики он набросал толстым слоем полусухую траву, которую приносил охапками Митька. Потом несколько других ящиков поставил стеной вокруг, согнул и укрепил навесом тонкую пышную ветку боярышника и все это ловко обложил травой, которую Митька натащил в изобилии.

Едва шалаш был готов, как ударили, зашумели по листьям и упали на разгоряченные лица Адама и Митьки большие теплые капли дождя. И воздух, до этого такой горячий и неприятно сухой, вдруг посвежел и наполнился тревожащими сердце сладкими запахами.

– Залазь, счас разверзнется, залазь, – весело подтолкнул Митьку Адам, с наслаждением вдыхая обновленный воздух. В шалаше было тесно и тепло, медом и солнцем пахли травы, еще не высохшие совсем.

Митька и Адам полулежали на бушлате, глядели в треугольную дверь своего нового жилища и ждали грозы. Голубые всполохи молний беглым летучим светом озаряли огромные куски неба, уже над долиною видно было, как перемещаются они к морю.

– Не каплет, – сказал Адам, высовывая из шалаша руку, – рано еще. То, видно, ветром к нам шальные первые дождинки занесло.

Едва он договорил, как оглушительно грохнуло. Гром взорвался над самым шалашом, прогрохотал, прошелестел, замирая, редкими каплями дождя, и снова все успокоилось. Минуты две или три казалось, что уже никакого дождя не будет. Но небо разверзлось, и хлынул ливень.

Никогда прежде не видел Митька Кролик такого обильного, такого могучего ливня.

– А ты молоток, что ящики подложил! – крикнул радостно Митька сквозь шум падающей с неба воды. – А то мы бы уже в воде сидели!

– Сидели! – в тон ему весело крикнул Адам.

Сидеть было тесно, и Митька прижался к плечу Адама.

Плотные ливневые струи косо падали по всей поляне, и было хорошо видно их светлеющую стену. Адам глубоко затянулся, выпустил дым, а дым вернулся в шалаш. Митька закашлялся от этого дыма, и они оба рассмеялись. Снова взорвался близкий гром.

– Как из пушки! – крикнул Митька. – Ты стрелял из пушки?

– Стрелял.

– Расскажи, да!

– Ты лучше дождик слушай, такой редко бывает.

– Ну расскажи, да! – приставал Митька.

– Слушай дождик, – повторил Адам, набивая трубку.

– А че слушать, ничего в нем не слышно!

– Слышно.

– Ну расскажи, да, про пушки!

Адам молчал, глубоко затягиваясь, глядя в светлую стену дождя, заслонившую вход. Шалаш он построил так расчетливо, что внутрь воды почти не забивало.

– Такой, да? Ладно! – бубнил Митька, ворочаясь с боку на бок; ему не сиделось, он никак не мог найти верной позы. – Нужно мне было еще утром пойти в часть на службу, там целых сто пушек под навесом у них, я через забор видал.

– И что ты заладил с этими пушками?! Ничего в них нету хорошего, – прервал его Адам. – Домой тебе ворочаться надо, к отцу, к матери.

– Чего я там не видел? – огрызнулся Митька.

– А ты знаешь, какой у мамы Гули отец был? – спросил вдруг Адам запальчиво.

– Знаю – полковник. Он умер давно.

– А что ты еще о нем знаешь?

– Все. Больше ничего не знаю, – сказал Митька.

– Эх ты, тепа! – с обидой сказал Адам. – Геройский он был человек, понял!

– А ты откуда знаешь?

– Оттуда, что я всю войну, я, может, с ним огонь и воду прошел, три года рядом, я, может, его грудью закрывал, я его, как отца, как брата, может, полюбил… – Адам смешался, прохрипел что-то невнятное и быстро высунул из шалаша голову, подставляя лицо под струи дождя. – Духота, – сказал Адам глухо, отворачиваясь от Митьки и не вытирая мокрое лицо.

Митька молчал, словно оглушенный, сердце его билось быстро. Митька чувствовал, как его душу опалила жгучая тайна. Митька глядел на Адама широко раскрытыми глазами. А он уже жалел и ругал себя, что проболтался так вдруг и Митьке.

– Расскажи о нем, пожалуйста, – попросил Митька, – и о себе расскажи! Расскажи, как вы воевали!

– Пошутил я, – нагнув голову, твердо сказал Адам.

– Врешь, – сказал Митька.

– Вру, – ответил Адам и высоко, гордо поднял голову, – вру, а мне и не к чему это вранье, мне все равно, мне помирать не сегодня завтра, и я не хочу больше этого! Понял? Да, я воевал, три года мы с Иваном Дмитричем бок о бок, ординарцем я у него был. Плен разлучил нас. Плен, понял? А об Иване Дмитриче я все тебе могу рассказать, потому как такой это человек был, что о нем молчать нет никакой возможности!

Ливень уже давно кончился.

Адам рассказывал и рассказывал Митьке о том, как они воевали с отцом мамы Гули – Иваном Дмитриевичем, командиром полка отдельной гвардейской бригады прорыва. Рассказывал ему о том, как сражался полк на болотах Белоруссии, как бились они в солнечных городах Черноморья и снова шагали по четверо суток без сна по темным и мокрым осенним лесам. Долго рассказывал Адам, а когда стал вспоминать о самом плохом, самом тяжком, о том, как разлучились они навсегда с Иваном Дмитриевичем, вдруг заметил, что Митька уснул. Адам укрыл его хорошенько бушлатом и раскурил новую трубку. Он понимал, что самому ему теперь не уснуть: слишком разбередил, растревожил душу. Адам уже не жалел о том, что открылся и Митьке. Нет, совсем не жалел. Он чувствовал сейчас в душе своей облегчение, гордость, которую не испытывал уже многие годы, он почти физически ощущал, как распрямилась, просветлела его душа.

«Как трава у дороги», – подумал горько Адам. Да, как трава у дороги летом: бьют ее, топчут, пылят, заглохнет она и стоит уже как неживая; и вдруг ударит ночью ливень, вот такой же ливень, а утром глянешь – уже занялись обочины новым зеленым пламенем, поднялась и потянулась к солнцу даже и самая обреченная травинка.

Нежно глядел Адам на спящего Митьку. Тот спал так, словно бежал куда-то. Только дети и спят так: левая нога согнута, и коленка почти у подбородка, а правая вытянута во всю длину.

«Беги, беги, – подумал Адам, и в горле у него запершило, – беги, беги, все у тебя в начале!»

Светлая сталистая вода лежала по всей поляне. Громадная рыжая луна покачивалась, как в цирке, на черной, тонкой трубе больничной кочегарки. Красным светляком горел табак в Адамовой трубке. Адам лежал, опершись на локоть, глядел в очистившееся небо, на яркие, словно умытые, звезды, сияющие высоко. И в первый раз за долгие годы вспоминал все по порядку… Перед его глазами и в душе его проносились картины тех военных лет, тех счастливых лет, когда ему не нужно было прятаться от своих и в сердце его еще не умирала гордость.

Думал об Афанасии Ивановиче, с улыбкою вспоминая его многодетную сестру Полю, никогда не унывающую, работящую Полю. В письмах Афанасия Ивановича часто встречалось: «Заходила Поля, говорит: не забудь Адаму Степановичу от меня поклон передать». «Как она там поживает? – подумал Адам. – Ребята, наверно, совсем взрослые». Не знал он, сколь многое зависело в его судьбе от Поли. Вот уже несколько лет среди других бумаг, что остались ей на память от Афанасия Ивановича, лежали у нее под спудом два письма, оба в плотных казенных конвертах.