Власов против Сталина. Трагедия Русской освободительной армии, 1944–1945 - Иоахим Гофман

Большой отклик на образование КОНР и на провозглашение Пражского манифеста 14 ноября 1944 г. еще раз наглядно показал, в какой мере живо или, по крайней мере, возбудимо было желание служить делу национальной России. В этом отношении все утверждения советской публицистики о возникновении РОА находят несомненное опровержение. Советские публикации – если они вообще признают, что советские солдаты служили ненавистным «немецким оккупантам» – говорят в первую очередь о прямом или косвенном применении насилия при вербовке. Вновь и вновь указывается на «невыносимый голод и неслыханные мучения» пленных в лагерях военнопленных, называемых «концлагерями», которым эти люди были не в силах противостоять [331]. Мол, измученные «голодом и пытками» и «доведенные до отчаяния военнопленные» были вынуждены вступать в Русскую освободительную армию под «угрозой физического уничтожения». «Кто не соглашался, того расстреливали» или, как говорится в одном месте, наказывали тяжелейшим трудом. В этом духе была выдержана еще сцена из советского пропагандистского фильма о битве под Курском, представленного в 1974 г. французской общественности, где генерал Власов, недолго думая, приказывает расстрелять истощенных узников, отказавшихся вступить в его армию[48].

Но то, как бессмысленно пытаться связывать возникновение Освободительной армии с физическими бедствиями военнопленных и насильственными методами вербовки, вытекает уже из того простого факта, что положение военнопленных в то время, когда формировалась Власовская армия, и даже к моменту формирования восточных частей давно уже нормализовалось[49]. «Необходимо решительно подчеркнуть, – писал позднее офицер РОА, – что питание в лагерях военнопленных к этому времени было удовлетворительным. Поэтому стремление людей вступить в РОА не было продиктовано голодом». Впрочем, Власов и не мог быть заинтересован во включении в свою армию военнопленных, не желающих воевать. Немцы уже при рекрутировании восточных частей рано стали придавать значение принципу добровольности, как, например, сам Гитлер в распоряжении № 46 (директива по усилению борьбы с бандитизмом на Востоке) от 18 августа 1942 г. поставил дальнейшее расширение «туземных частей» в зависимость от того, чтобы «непременно имелись в распоряжении надежные и желающие сражаться на добровольной основе бойцы» [332]. Согласно распоряжению Главного командования и Генерального штаба сухопутных войск № 5000 от 29 апреля 1943 г., прием военнопленных без «строгого отбора», прохождения испытательного срока в течение нескольких месяцев и торжественного принятия присяги был категорически запрещен [333]. С учетом этого обстоятельства в советской литературе подчас появлялась и версия, согласно которой «гитлеровцам», правда, удавалось находить добровольцев, но лишь «с помощью демагогической пропаганды, всякого рода обещаний, разжигания национальной вражды» [334]. Эти добровольцы, с другой стороны, характеризуются и как «бывшие кулаки, лавочники, разного рода националистический и опустившийся сброд». То, что обычные советские солдаты и офицеры находили свой путь в РОА по собственному почину, разумеется, никогда не могло быть признано. Ведь это глубочайшим образом противоречило бы догме о морально-политическом единстве советского общества, о «самоотверженном патриотизме советского народа», с «безграничной преданностью» сплоченного вокруг Коммунистической партии. Лишь однажды – что показательно, в публикации эпохи послесталинской «оттепели» – коротко прозвучали более глубокие политические мотивы. Так, Бычков в своей работе о партизанском движении возлагает ответственность за то, что «гитлеровцы», помимо «классово враждебных и отсталых элементов», смогли привлечь «и некоторую часть гражданского населения и военнопленных» на «чуждые Советскому государству политические ошибки и нарушения законности» Сталина, «левацкие загибы при проведении коллективизации, массовые репрессии 1937–1939 гг., необоснованно подозрительное отношение к находившимся в окружении советским солдатам и т. д.» [335]

Если, стало быть, уже немцы умели использовать в своих целях признанные данным автором негативные настроения, то насколько же быстрее это должно было удаваться генералу Власову, провозглашавшему национально-русские цели! После того как стало известно о том, что произошло в Праге 14 ноября 1944 г., фактически еще раз открылась картина подлинного патриотического подъема. В личную канцелярию генерала Власова в Берлин-Далеме, Брюммерштрассе, 34, в последующие дни и недели потекла растущая волна писем, отчасти восхищенных, от находящихся в Германии русских (военнопленные, восточные рабочие, беженцы) [336]. Согласно высказыванию доверенного лица Власова, Сергея Фрёлиха, после провозглашения Пражского манифеста на вступление в РОА ежедневно претендовали от 2500 до 3000 добровольцев. Только 20 ноября 1944 г. было зарегистрировано 470 коллективных телеграмм из лагерей военнопленных, 298 из них были подписаны 43 511 военнопленными, остальные 172 посланы от имени «всех» обитателей соответствующего базового лагеря или рабочей команды. С учетом индивидуальных писем, за один этот день намного более 60 000 военнопленных заявили о своей готовности взять в руки оружие и под командованием Власова сражаться за цели Пражского манифеста. В конце ноября 1944 г. число заявлений солидарности достигло 300 000. Канцелярия начальника штаба Освободительной армии и заместителя главнокомандующего генерал-майора Трухина, которая за день получала до 500 писем, официально заявила 16 декабря 1944 г. в газете «Воля народа», что не в состоянии обработать все ходатайства [337]. А Президиум КОНР 23 декабря 1944 г. был вынужден сообщить в печати, что невозможно учесть просьбы всех претендентов на прием в Вооруженные силы народов России. Пришлось их утешить, указав на то, что судьба Освободительного движения решается не только в боях на фронте, но и точно так же в самоотверженном труде в промышленности и сельском хозяйстве тыла [338].

В тот же период, в декабре 1944 г., полковник Зверев объезжал лагеря военнопленных в Норвегии, чтобы агитировать там за цели Русского освободительного движения. В результате его усилий «тысячи советских военнопленных» (данные колеблются от 10 000 до 20 000), среди них многочисленные советские солдаты, лишь незадолго до этого взятые в плен, заявили о своей готовности вступить в РОА. Этот успех, о котором сообщили на пресс-конференции в Осло полковник Зверев и бывший комендант города Ленинграда полковник Ананьин, вызвал широкий отклик во всей норвежской печати [339]. То, что такие данные не являлись преувеличениями, подтверждается генералом добровольческих частей в ОКХ, генералом кавалерии Кёстрингом, скептически настроенным в отношении Власовского движения, который говорил о «многих десятках тысяч добровольцев», «готовых подчиниться Власову в качестве бойцов». Кёстринг не способствовал переводу военнопленных из Норвегии в «германский ад» попросту потому, что они «при нехватке оружия все равно были бесполезны» [340]. Полковник Кромиади, который как начальник личной канцелярии Власова хорошо владел ситуацией, одновременно подчеркивает самопожертвование почти неимущих военнопленных и восточных рабочих, которые порой отдавали последние деньги или прочие пожитки, чтобы послужить Русскому освободительному движению [341].

Если, стало быть, можно с полным основанием исходить из того, что кадры для комплектования РОА в принципе были в наличии, то временами все же наблюдалась нехватка специалистов по техническому вооружению. Покажем на примере ВВС, как пытались преодолеть этот дефицит. Когда в конце октября 1944 г. формирование ВВС РОА стало решенным делом, личная канцелярия генерала Власова поместила объявление в русских газетах, которое привело к заметным результатам [342]. Так, о готовности к службе в РОА заявили сразу около 2000 пилотов, штурманов, бортовых стрелков, авиатехников, артиллеристов-зенитчиков и других специалистов. Недостающие 3000 человек инспектор по иностранному персоналу Люфтваффе «Ост», следуя предложениям полковника Мальцева, надеялся найти среди 22 500 русских добровольцев и 120 000 военнопленных, которые к этому моменту еще находились в германских Люфтваффе и составляли большой процент среди вспомогательного зенитного персонала и в строительных частях. Разумеется, это не означало, например, как утверждается, что Власов теперь получил от Геринга полномочия распоряжаться всеми советскими военнопленными, «использовавшимися для работы в германских люфтваффе». За главнокомандующим Вооруженными силами Комитета освобождения народов России было лишь в целом признано право «по согласованию с частями Вермахта и их органами» проводить вербовку и набор «по заранее установленным директивам». В Люфтваффе рейхсмаршал своим приказом от 19 декабря 1944 г. дал разрешение на проведение соответствующей вербовки добровольцев среди «русских военнопленных, а также русских добровольцев («хиви» – добровольных помощников)». В районах ответственности командований 1-го, 4-го, 6-го и 10-го воздушных флотов, воздушного флота «Рейх» (для зенитного персонала), а также других командных инстанций теперь были созданы подразделения по сбору заявлений и организованы немецко-русские вербовочные комиссии [343]. Согласно донесению генерал-лейтенанта Ашенбреннера начальнику Генерального штаба люфтваффе от 10 марта 1945 г., успех вербовочной акции в подразделениях люфтваффе и лагерях военнопленных был в целом вполне «удовлетворителен».