Один год - Юрий Герман

- Померла? - с полным ртом спросил Окошкин.

- На месте! - победно ответила Патрикеевна. - Обратно ветеринар видит свою мертвую вдову и от всех переживаний сходит с ума. А квартальный, поскольку ему отвечать, что никого не подготовил, берег револьвер - и себе в голову. Не верите? Дворничиха наша Зинаида сама даже эту умершую вдову видела.

- Вот, товарищ Окошкин, - сказал Лапшин, наливая себе чай. - Слышали? Живем с вами, живем, хлеб жуем, а все в стороне от жизни. Надо бы сегодня проверить это дело, как вы считаете?

- А проверьте! - согласилась Патрикеевна. - Проверьте, очень даже хорошо будет.

Позвонил телефон. Лапшин взял трубку. Окошкин прислушался.

- Так, так, - сказал Иван Михайлович, - хорошее дело. На каком вокзале?

- Не Жмакин? - осведомился Окошкин.

Лапшин отмахнулся.

- Ладно, еду, - произнес он. - Вышли машину поживее. Жду.

С Новым годом было покончено, по крайней мере на сегодня. Вряд ли рабочий день даст ему возможность повспоминать еще какие-нибудь подробности...

Закурив, Лапшин и Окошкин вышли на улицу. Зимнее, круто-морозное утро только еще занималось. Машина выскочила из-за угла, кренясь, на полном ходу, развернулась, старый лапшинский шофер Кадников, распахивая дверцу, сказал:

- Ну, красиво брали, Иван Михайлович, ну, орлы у нас ребята...

- Деньги при них?

- Все до копеечки.

- Не сопротивлялись?

- Какое! Бочков ихнему старшему только правую ручку чуток назад завернул.

- Оружие было при них?

- Вот не знаю, не скажу.

Машина, завывая сиреной, уже неслась по Невскому.

- Опять без меня, - сказал Окошкин. - Это удивительно, если что дельное - так я непременно в это время не участвую. Просто до смешного. Даже перед товарищами, Иван Михайлович, неудобно.

В комнатах, где работали люди Лапшина, царило приподнятое, даже праздничное настроение, которое всегда возникает в тех случаях, когда давно начатая трудоемкая и кропотливая работа приходит наконец к своему благополучному и, как всегда в бригаде Лапшина, красивому завершению. И Бочков, и Криничный, и Побужинский, и другие работники, молодые и старые, не спавшие всю нынешнюю ночь, наливали себе чай из электрического чайника, закусывали, курили, подталкивали друг друга, вспоминали смешные подробности операции; не скрывая и не стесняясь, рассказывали каждый о каком-то своем крошечном промахе, дразнили молоденького Грибкова, который уронил впопыхах пачку денег, потому что никогда "столько подряд не видел", и все порывались подробно доложить лично Лапшину. А он, гордясь и радуясь на этих своих "орлов", на бесстрашных и чистых сердцами ребят, на свою школу - они же были его учениками, - слушал, стараясь не улыбаться, перекатывая граненый карандаш по толстому стеклу стола, а когда все замолчали, внезапно спросил:

- Оно все так, сделано на совесть, но почему же мне ночью не доложили?

Бочков обдернул на себе жестом старого солдата гимнастерку, подправил сборки на спине за поясом и, глядя Лапшину в глаза, сказал твердо:

- Я виноват, товарищ начальник. Слишком вы уставши вчера были, даже серого цвета, извините. Ну а ввиду того, что на днях с вами совсем нехорошо случилось, я лично принял под свою ответственность решение - вас не беспокоить. Мне даже в санчасти сказали, что после той ночи для вас необходимо месяца два полного покоя, а вы совсем даже не отдохнули.

- За чуткость спасибо, - холодно перебил Лапшин, - но превышать свои полномочия я никому не разрешу. Ясно?

- Ясно.

- Чтобы впредь такие штуки не повторялись. Вы поняли, Бочков?

- Понял.

- Всем принимавшим участие в операции отдыхать до обеда! - приказал Иван Михайлович. - Вопросы есть?

Вопросов не было. Кабинет Лапшина опустел. Только очень бледный почему-то Окошкин стоял рядом с креслом Ивана Михайловича.

- Ты что это, Окошкин? - удивился Лапшин.

Василий проглотил слюну. Даже говорить он не мог.

- Заболел?

- Не заболел! - выдавил из себя Василий.

Утренняя почта лежала непрочитанной слева на лапшинском столе. И нечаянно Окошкин прочитал открытку Жмакина. Прочитал раз, и другой, и третий от начала до конца, читал все то время, пока Лапшин разговаривал со своей бригадой, читал, едва держась на ногах от ужаса, стыда и злобы.

- Иди в санчасть, - велел Лапшин. - Иди, быстро!

- Не пойду, - фальцетом ответил Окошкин, помолчал мгновение, еще более побледнел и решительно подвинул Лапшину открытку. - Вот.

Не торопясь Иван Михайлович протер стекла очков, аккуратно заправил дужки за уши и начал читать. Окошкин обошел стол и не сел, а рухнул в кресло. Лапшин читал медленно, деловито, словно это был вовсе не смертный приговор Окошкину, а скучная бумага, допустим, из финчасти.

- Клевета? - как сквозь вату услышал Окошкин.

Василий потряс головой.

- Правда?

Окошкин кивнул.

Вот тут-то и произошло самое удивительное. Вместо того чтобы, побагровев от гнева, закричать на Ваську, посадить его, выгнать вон, вообще покончить с ним как с личностью и гражданином, Иван Михайлович потянулся, снял очки, поглядел на Окошкина долгим взглядом и со вздохом сказал:

- Мальчишка!

- Иван Михайлович! - мгновенно приходя в себя и прижимая руки к груди жестом несколько театральным, и даже в какой-то мере балетным, заговорил Окошкин - Иван Михайлович, я это дело искуплю. Но тут вопрос серьезный. Это девушка, это самое Лариса... - Язык его все еще немножко "сбоил", и "зеленое перышко" он от волнения называл "это". - Она... я женюсь, понимаете? Она мне невеста, я ее как товарища и как человека полюбил...

- Но? - чистосердечно удивился Лапшин. - Верно, полюбил?

- С первого взгляда, слово даю, Иван Михайлович, - вдохновляясь все больше и больше, говорил Окошкин. - Я уж и дома у нее был, с мамашей познакомился, женщина очень культурная, разбирающаяся, беседовали мы...

- Так, так, - кивнул Лапшин. - Ты и мамаше небось про нашу работенку рассказал откровенненько, подробненько. Поделился, какие у нас разработки, поделился, что Побужинский делает, что Бочков, что Криничный, как и на кого Тамаркин показывает, где мы нынче брать будем...

- Иван Михайлович! - взвыл Окошкин.

- Идите, товарищ Окошкин, - сказал Лапшин. - Идите, ваш поступок мы еще разберем и вас накажем по всей строгости. А пока что займитесь делом Самойленко и доложите ваши соображения, как будете поступать в ближайшее время.

Василий Никандрович поднялся.

Ему нарочно дают это гиблое дело для того, чтобы он не справился с ним и чтобы проще было от него навсегда отделаться. Все понятно!

- Иван Михайлович, разрешите? - почти шепотом спросил он.

- Ну, разрешаю.

- Иван Михайлович, я двести двадцать установок сделал с охотниками, сами знаете, тут...

- Две тысячи двести сделаете...

- Но, Иван Михайлович...

- Выполняйте.

Окошкин пошел к двери.

- Кровавая драма! - ужасным, как показалось Васе, голосом произнес Лапшин. - Выстрел из-за угла. Рискуем жизнью...

На подгибающихся ногах Окошкин дошел до двери, немного помедлил, ожидая слов поддержки, и, ничего не дождавшись, долго пил воду из графина в комнате, где стоял его заляпанный чернилами стол. А Иван Михайлович в это самое время, закрыв большими ладонями лицо, беззвучно хохотал, хохотал, утирая слезы, хохотал до колотья в сердце, до полного изнеможения. И когда к нему на допрос привели главаря банды аферистов, пойманных сегодня ночью, знаменитого Мирона Яковлевича Дроздова - старого лапшинского знакомого, тот никак не мог понять, с чего это Лапшин нет-нет да и улыбнется хитро, насмешливо, добродушно.

- А вы здорово, Дроздов, постарели, - откладывая бланк показаний обвиняемого и закуривая, сказал Лапшин. - И постарели, и вообще что-то вид у вас не слишком здоровый.

- Язвочка! - пожаловался Мирон Яковлевич. - Оперироваться в моем положении неудобно, пригласил одного портача на квартиру, говорю: "Сделайте в домашних условиях, будете с меня иметь в лапу приличный гонорар", так он даже обиделся.

- В тюремной больнице прооперируют, - пообещал Лапшин. - У нас хирург великолепный.

- Профессор?

- Почему непременно профессор?

- Потому что для меня, извините, гражданин начальник, врач начинается с профессора. Я даже зубы никогда у дантистов не лечил, а исключительно у стоматологов. При моей работе я не нуждаюсь во врачебных ошибках.

- Конечно, работа у вас пыльная.

- Именно так. Язва, между прочим, у меня исключительно нервного происхождения. У вас, кстати, с желудочно-кишечным трактом все в порядке?

- Не жалуюсь пока.

- А работа тоже нервная, - усмехнулся Дроздов. - Начальство, наверное, теребит товарища Лапшина - подавай нам Мирона, почему ты Мирона взять не можешь, где наш Мирон?

- Вот он - Мирон, - показывая вставочкой на Дроздова и посмеиваясь, сказал Лапшин. - Заявился из Харькова к нам, мы его и взяли.

- Все-таки была с нами хлопотная ночь, - улыбаясь всеми своими морщинами, произнес Дроздов. - Вокзалы закрывать, большой переполох мы сделали. Шурум-бурум над красавицей Невой. А между прочим, ваш Бочков способный работник. Далеко пойдет.