Экстаз - Николь Джордан

Лицо Шона исказилось, на него было жалко смотреть. И Келл, который еще не выговорился, немного смягчил тон.

— Что ж, — продолжал он, — надо признать, кое-чего ты добился, братик. Можно считать, отомстил. Только за что? За то, что она тебя не полюбила? Но разве можно заставить любить? Подумай сам… Однако ты должен быть удовлетворен: ты лишил ее места в обществе, к которому она принадлежала. Это раз. Лишил мужа — это два. Не будем говорить о такой мелочи, как то, что ты поколебал ее веру в порядочность, честность и доброту многих людей… Впрочем, она и раньше была не слишком высокого мнения о людях. С самого детства. Чем тоже напоминает нас с тобой, брат.

Он засмеялся. В смехе были горечь и презрение. Когда он заговорил снова, в его голосе появилась несвойственная ему неуверенность.

— Конечно, я понимаю, брак со мной — невысокая честь, и мисс Кендрик шокирована моим положением в обществе. Но повторяю, в этом был хоть какой-то шанс для спасения ее репутации. Какая-то возможность хоть как-то объяснить случившееся. Без упоминания твоего имени и твоей чертовой роли во всем этом. И сейчас твоя обязанность, Шон, не вылезать со своим изложением событий — ни в трезвом, ни в пьяном виде. В последнем ты пребываешь чаще всего!.. А теперь слушай внимательно: мы придумали подходящую историю, и если ты осмелишься ее опровергнуть или извратить, то за твою судьбу я не ручаюсь. И в тюрьму к тебе приходить не буду, так и знай.

— Какая еще история? — спросил Шон слабым голосом. У него продолжала болеть голова после вчерашней попойки, бокал виски, который он осушил, не принес облегчения. Пить дальше он опасался, потому что хотел услышать и понять, о чем говорит Келл.

А Келл продолжал:

— Мы с мисс Кендрик были уже давно влюблены друг в друга… Не дергайся, черт тебя побери! Я впервые близко увидел ее только вчера вечером у себя в клубе… И это я похитил ее, не допустив до алтаря, потому что не представлял жизни без нее. И сделал я это, заметь, по обоюдному согласию. Хотя мы оба знали, что брак с владельцем игорного клуба, да еще полуирландцем, да еще обман герцога выводит ее за границы высшего света. Лишает прежнего статуса.

— Провались они со своим статусом! — рявкнул немного пришедший в себя Шон, презрительно скривив рот.

У него с братом зрела давнишняя неприязнь к сословным различиям. Вернее, к тем из высших слоев, кто эти различия возводил в догму. Наверное, подумал Келл, его брата оскорбил не только и не столько отказ Рейвен, как то, что предпочтение было отдано персоне из высшего света.

— Ну вот, собственно, это я и хотел тебе сообщить… И помни, что никаких оскорблений в адрес Рейвен я не потерплю, — добавил он твердо.

— Горите вы оба в аду! — яростно выкрикнул младший брат.

— Шон…

— Уходи! Оставь меня одного.

— Я так и сделаю. Но я еще не сказал тебе всего.

— Что еще нового и приятного?

— Я хочу, чтобы ты на некоторое время покинул Лондон.

Шон уставился на него свирепым взглядом.

— Какого черта?..

Келл постарался говорить спокойно. Он давно привык к вспышкам брата, хорошо знал его грубый нрав и почти не злился на него. Скорее жалел.

— Тебе следует уехать, — терпеливо объяснил Келл, — чтобы утихли волны, поднятые разразившимся скандалом. Я имею в виду похищение Рейвен, пускай по нашей версии и добровольное… Чтобы успокоились члены ее семьи, горящие желанием отомстить похитителю…

— Куда я должен уехать?

— В Ирландию. На нашу ферму. Ты не был там с прошлой зимы…

Года три назад Келл приобрел недалеко от Дублина конскую ферму. Главным образом для того, чтобы было куда отправлять Шона, когда тот почти приходил в состояние буйного помешательства. Тому причинами были не только пьянство и разгульный образ жизни, но и, как полагал старший брат, их общее несчастливое детство.

— Я уже отдал все необходимые распоряжения о твоем отъезде, — добавил Келл. — Надеюсь, там ты придешь в себя и сумеешь правильно оценить все, что сделал.

— Что же такого я натворил, черт возьми?

Келл подавил вздох.

— Начнем опять сначала… Ни один порядочный человек не поднимет руку на женщину, Шон. Ты сделал это и перешел черту. Кроме того, ты оскорбил и оболгал ее, когда рассказывал мне о том, что якобы произошло между вами. Это гнусная ложь… Словом, все, что ты сделал по отношению к ней, не заслуживает прощения.

— Иди ты к черту!

— Только после того, как ты отправишься в Ирландию.

Шон вскочил с кресла.

— Я не обязан подчиняться всему, что ты приказываешь! Ты больше мне не брат! Иди к своей придуманной невесте. Или жене, не знаю… И не жалуйся мне, когда угодишь в самое пекло ее обмана и сгоришь там!

— Если сгорю, то жаловаться не буду, — хватило у Келла духу пошутить. — Но ты, Шон, немедленно покинешь Лондон, даже если мне придется для этого лично сопровождать тебя!

— Тебе придется лично нести меня на руках!

— Что ж, думаю, и это осилю…

С этими словами Келл повернулся и покинул дом своих предков, который он с некоторых пор возненавидел и не хотел в нем жить.

Но не мысли о доме занимали его сейчас. Он думал о брате.

Конечно, Шону необходимо некоторое время, чтобы привыкнуть к тому, о чем ему только что сообщил Келл. Ведь этот оголтелый шалопай и лоботряс, без сомнения, искренне полюбил Рейвен — что Келла совсем не удивляет. Только способы выражения этой любви были у него своеобразные, свойственные ему и неприемлемые для других. Тем более для Рейвен.

Келлу было неприятно: он и в страшном сне не мог предположить, что причиной их ссоры станет женщина. Только этого не хватало! Хотя, чтобы оградить Шона от беды, подумал Келл с кривоватой улыбкой, он готов жениться на всех женщинах, из-за которых брату грозят крупные неприятности.

Уже несколько последних лет Келла тревожила упорная склонность Шона к саморазрушению. Хотя опять же тому есть и объяснение и оправдание, о чем Келл не хочет и не может забыть… Если в твое чистое детство вторгается настоящий порок, последствия могут быть самыми ужасными, длительными, а порою нескончаемыми. И только очень сильные духом в состоянии преодолеть их. Шон никогда не был в числе сильных.

Началом его мученического пути можно считать день, когда от тяжелой и внезапной болезни скончался их отец, Адам Лассетер. Келлу было тогда четырнадцать лет, Шону — девять. И не успело еще остыть тело отца, как его брат, Уильям, сумел добиться всеми правдами и неправдами, чтобы оба его племянника были отняты у своей матери и переданы под его опеку. У несчастной Фионы не хватило ни сил, ни средств бороться с кланом Лассетеров. Она, вынужденная сдаться, вернулась в Ирландию, где вскоре и умерла.