Вариант "Дельта" (Маршрут в прошлое - 3) - Александр Филатов

– Я – Сергеевна, – сочла для себя возможным перебить начальство Наташа.

– Верно. Извините… Так я и говорю: не смущайтесь – здесь почти всё новое. Некоторые приборы – это даже опытные образцы. А коллектив у нас ещё не сложился. В общем, знакомьтесь – со всем и со всеми, если что – спрашивайте, не стесняясь! Всем нам нужно как можно скорее сработаться. Ведь задачи перед нами поставлены серьёзные. Вы в курсе? (Наташа только молча помотала головой с красиво уложенными волосами, что тут же было отмечено завлабом). Как же так? – как бы про себя задал вопрос заведующий и тут же принял решение, – Ну, неважно!… Так… Мы тут посоветовались: у нас пока некому работать на аппарате для измерений показателей КЩР или – по-новому – КЩС. Вы, конечно, понимаете всю важность кислотно-щёлочного состояния подопытных животных при испытании любых новых лекарственных веществ? (Наташа скромно кивнула), ну, а нашего препарата – тем более.

– В общем, так! – подвёл завлаб итог первой беседе с новой лаборанткой, в которой ему, непонятно почему, что-то неуловимо не понравилось, хотя он и сознательно отбросил свои сомнения – мало ли что могло показаться! – Вы будете по заданному графику производить заборы крови на КЩС и определять их вот на этом приборе. Вот инструкция. Думаю, вы ещё на такой машинке ещё не работали – верно?

– Ну, на этой – нет, а на датском аппарате фирмы „Радиометр Копенгаген“ – доводилось не раз – ответила Наташа, постаравшись быть убедительной. Она ведь уловила и было возникший специфический интерес к ней завлаба, и его сомнения: уж что – что, а в мужских настроениях относительно себя самой она уже научилась разбираться прекрасно.

Коллектива в лаборатории и вправду пока ещё не было. Пока что имелась лишь группа людей (не слишком многочисленная), которые работали вместе, перед которыми была поставлена единая задача. Методики и аппаратура тоже не были ни придуманы, ни заказаны сотрудниками лаборатории, а заданы „сверху“, диктовались поставленными задачами. Всё это существенно облегчило Наташе в установлении ею необходимых трудовых отношений и освоение совершенно новой аппаратуры. Вся аппаратура и вправду была отечественной. И хотя Наташа не любила техники, плоховато её понимая, она быстро выяснила: за неказистой внешностью (оформлением) приборов кроются гораздо более богатые возможности, чем у западных аналогов, производители которых так пока что ещё и не изжили диктуемую совсем ещё недавними „рынком“ и „конкуренцией“ необходимость не лучше быть, а лучше выглядеть, словом – казаться.

Памятуя не слишком удачное начало своей трудовой деятельности по окончании МГУ в школе и опасаясь и здесь, на новом месте оказаться в незавидном положении, Наташа в первые месяцы работы, что называется, выкладывалась. Она прекрасно замечала тот интерес к ней, который ещё несколько раз нечаянно выказывал завлаб, но пока что сознательно делала вид, что ничего такого не видит. Тем не менее, ещё и поэтому Наташа постаралась как можно лучше овладеть функциями, вменёнными ей в служебные обязанности. Она даже просидела несколько вечеров в библиотеке, восполняя свои явные пробелы в знаниях кислотно-щёлочного состояния и аппаратного определения его показателей. А вот в работе с животными освоиться никак не могла: ну, не любила она, не понимала не только детей, но и животных. Кролики (а исследования проводились, в основном, с использованием этих симпатичных созданий) видимо что-то такое чувствовали, потому что один из них ощутимо куснул её за палец, когда Наташа в очередной раз забирала кровь из ушной вены животного. Наташа вскрикнула, но ни пробирку, ни шприц не уронила, хотя палец её всё сильнее кровоточил.

Завлаб оказался рядом. Он всё увидел, но неверно расценил судорожную реакцию лаборантки как намерение, несмотря на травму, не утратить пробу крови, столь необходимую для анализа. Перехватив у лаборантки пробирку и шприц, завлаб сам отнёс их на аппарат КЩС и довольно ловко сделал перевязку. В заключение Григорий Семёнович сказал:

– Ну, вот и всё! А вы молодец – сохранили кровь для анализа. Чего это Алмаз так вас невзлюбил… Ведь запросто и палец откусить может. Не нравятся ему наши опыты, ох – не нравятся!

– Спасибо, Григорий Семёнович, – молвила Наташа, тут же прибавив, – Пусть не нравятся: для людей же работаем! Не добровольцев же нам среди кроликов выискивать.

Завлабу эта шутка о кроликах–добровольцах, видимо, пришлась по душе, так что он коротко, хотя и довольно громко хохотнул: новая лаборантка ему нравилась всё больше и больше: и сейчас не растерялась, и пять дней назад отлично, с хорошим знанием методик и пониманием поставленных перед ней задач доложила на общем „производственном“ собрании лаборатории всё, что требовалось – и по вопросам аппаратуры, и по роли КЩС в исследованиях нового фармакологического препарата. И хотя Григорий Семёнович Рубинштейн кроме своих должностных обязанностей был всецело занят подготовкой к защите, всё же он не мог не признаться самому себе ещё в одном: ему вообще нравилась эта стройная, довольно высокая русская девушка (то, что она не замужем, значит – девушка, завлаб узнал из анкеты отдела кадров НИИ).

Работа в науке – это совсем не то, что в школе или на заводе: хотя своего рода поток существует и тут, и там, и здесь. В науке нет и не может быть ничего, что бы рутинно повторялось изо дня в день на протяжении всей трудовой жизни человека. Ведь, скажем, на той же фармацевтической фабрике при производстве одного и того же лекарственного средства  требуется строжайшее соблюдение всегда одних и тех же технологических требований – отступления, „эксперименты“ здесь недопустимы. В школе же, хотя и разным наборам школьников, детям с различными особенностями их личностей (сказывающихся и на общем климате в том или ином классе) приходится из года в год, исполняя требования одной и той же учебной программы, лишь чуть варьируя (с учётом психологии того или иного класса), „вдалбливать“ ученикам одно и то же, а именно то, что предусмотрено государственной программой. В повседневности человека, работающего в науке, всё иначе. Рутина здесь состоит в том, что отработав методики, необходимые для того или иного исследования, требуется строжайше их соблюдать (иначе не достичь сопоставимости результатов исследований; их просто недопустимо станет сравнивать); изо дня в день нужно повторять определённые методики и процедуры, но – лишь до тех пор, пока данное исследование не завершено; ещё исследовательскому персоналу (техническому – в гораздо меньшей степени) надлежит регулярно и подолгу работать со специальной литературой. Учёный, если он намерен достичь сколько-нибудь значительного результата, работает воистину как вол – далеко не всегда соблюдает предусмотренные советским КЗОТ требования к режиму труда и отдыха: наука – это не столько профессия, сколько образ жизни. И с окончанием рабочего дня размышления учёного не заканчиваются. Нередко случается, что самые удачные мысли, решения и находки приходят именно в официально нерабочее время, в выходные, во время отпуска. Но на всём сказанном „рутина“ и кончается, ибо в своей сути работа в сфере науки – это непрерывные поиск, раздумья, дерзания, зачастую – тот или иной риск. Словом – постоянное и отнюдь нелёгкое творчество, которое не всякому по плечу.

До понимания всего этого Наташа дошла далеко не сразу. Ей понадобилось более полугода. И тогда она со страхом поняла, что не только рутинная деятельность ей не подходит, но и находиться в постоянном поиске и размышлениях – не в её характере. А вот эта, лаборантская работа, пожалуй, и станет её жизненным потолком. Примириться с такой мыслью молодой женщине было чрезвычайно трудно. Как же так? Ведь её с детства готовили быть первой, убеждали не только в якобы насущной необходимости этого, но и в возможности… Но, собственно, именно такое воспитание и плодит тех, кто потом всю жизнь считает себя неудачниками, боясь признаться в этом и себе, и даже как-то выказать перед другими это своё скрываемое от себя понимание.

Так Наташа пришла к мысли, что никакое погружение в профессию, никакой – даже самый добросовестный – труд не принесут ей жизненного счастья, что и наука – не её путь. Более того, до неё стало доходить и то обстоятельство, что, по всей видимости, жизненное кредо её матери Нины Петровны тоже было неправильным. Как-то у неё мелькнула уже совсем ранее невозможная, даже ещё и сейчас диковатая мысль: похоже и отношения в её семье, вернее – в семье её матери, не были правильными; не должен был отец Сергей Николаевич быть всегда таким пассивным, таким безропотным исполнителем воли матери, женской воли… Придя к этому, Наташа всё больше склонялась к тому, чтобы начать, наконец, строить свою жизнь в соответствии с тем, чему её последовательно и методично учили (и научили, таки, несмотря на Наташины „тройки“) в советской школе; в основном – на уроках со странноватым, но ставшим привычным названием „домоводство “. Наташе захотелось построить, заиметь семью, свою собственную, а не родительскую…