Царская невеста - Валерий Елманов

— Авось и сам справлюсь, — вежливо отказался я от приглашения.

— Авось? — как-то вопрошающе хмыкнул волхв. — Можно и его призвать, коль возжелаешь. — И тут же пояснил, очевидно окончательно поставив крест на моих познаниях в славянских богах: — У меня на удачу заговор крепкий. А хошь, могу и на чудо. — Он немного помедлил, но, видя, что я остался непреклонен, махнул рукой. — Ну ин ладно, тут оставайся. Токмо один уходить не удумай, сгинуть можешь. Болото кругом. — Он уже пошел, даже не дожидаясь, что я решу, но затем повернулся, напомнив: — Коль девку ждать станешь, кострище не вздумай запалить — тут кой-кто его не любит. Нам большого худа не содеешь, а сам беды не оберешься. Но коль надумаешь опосля, в одиночку сюда не ныряй, не то заплутаешь. Лучше до завтрева дождись, а ближе к вечеру скажешь Светозаре, чтоб сызнова сюда привела.

Дальнейшее мне почему-то совершенно не запомнилось. Даже ожидание Светозары как-то смазалось или, наоборот, сплюснулось во времени. И как шли обратно, тоже не запомнилось. Голова чумная, будто угорел, и топал я по лесу словно во сне, совершенно не замечая дороги. Окончательно же пришел в себя лишь на лесной опушке.

Поначалу я вообще не думал возвращаться на полянку, но уж больно запали мне слова старика. Нет, про чудо я не думал вовсе — не в сказке живем. А вот про удачу… Ох и соблазн. Мистика, конечно, и, скорее всего, вранье. А вдруг не до конца? Ведь было там что-то эдакое на полянке, так почему бы не попробовать. К тому же если учесть, куда именно я еду — а иначе как гадючьим гнездом двор Иоанна не назовешь, — мне бы ой как пригодилась подмога красавчика Авось.

«Да и риска никакого, — уговаривал я себя. — В конце концов, пускай не будет лучше, но и хуже все равно не станет, так почему бы не попытаться? И вообще, если тут живут боги, то, значит, дьяволу там не место».

Словом, любознательность победила, причем с огромным преимуществом, так что к следующему вечеру я уже настроился на путешествие в лес, о чем сообщил донельзя обрадованной Светозаре, а ночью, хотя и не без колебаний, устремился следом за Световидом в глубь полянки.

Туман мне совершенно не мешал, позволяя хорошо видеть в радиусе полутора-двух метров. Дальше, конечно, все терялось, но мне вполне хватало того, что вокруг. Камень я заметил сразу. Немудрено. Огромный серый валун, отливающий сединой, возвышался над землей чуть ли не на полтора метра, да и в ширину составлял не меньше. Верхушка его была идеально плоской, словно кто-то ее срезал, причем давно, в незапамятные времена — уж очень гладкой была отполированная поверхность. Видно, многие с тех пор водили по нему ладонями. А может, резак был хороший? Кто знает.

Световид велел приложить ладонь к камню, перевернув перстень лалом вниз так, чтобы он касался поверхности валуна. Я послушно сделал все так, как сказал старик.

Он накрыл мою руку своей и застыл, беззвучно шевеля губами. Почти беззвучно. Кое-какие обрывки мне услышать удалось, хотя большинства слов я не понял. Отчетливо и понятно прозвучали лишь первые строки:

Камень к камню идет.Камень силу зовет.Старший брат отдает.Младший брат заберет.Ты отец наш, Род,Кустодия[30] твояЗорко бдит у воротПовели же ты ей.

Дальше было вовсе не понятное. Какая-то «длань купиной[31] лежит», потом какое-то «устави стремление»[32], а затем мне стало не до расшифровки — перстень нагрелся до такой степени, что я уже кусал губы, лишь бы не взвыть от боли.

К тому же меня изрядно мутило. Вроде бы желудок был практически пуст, но тошнота с каждой секундой все усиливалась. Сердце ни с того ни с сего забухало в груди, как отбойный молоток, а руки и ноги немилосердно заныли в суставах, словно некий зловредный невидимка пытался их вывернуть или растянуть. Добавьте к этому судорогу мышц в паху, немилосердное жжение в глазах и такое давление на уши, будто я находился на пятидесятиметровой глубине под водой. Наконец не выдержав, я выдернул руку из-под ладони жреца, или как тут его именуют, и торопливо отскочил в сторону, согнувшись в три погибели.

— Тьфу ты! — с досадой сплюнул Световид. — Все загубил. Сказывал ведь: ежели на удачу, то оставь жиковину у камня, а сам отойди.

Это верно. Сказывал. И что мне до конца обряда нипочем не выдержать — тоже говорил, предупредив, что в этом случае все мои мучения пойдут прахом. Дескать, если не запечатать ход, по которому к моему перстню пришла сила от большого камня, она тут же начнет потихоньку сочиться обратно, и пускай не сразу, но за пару-тройку месяцев мой лал растеряет ее всю без остатка.

Впрочем, я не особо расстроился из-за этой утекающей силы, в существовании которой изрядно сомневался. К тому же Световид толком так и не объяснил, в чем она заключается и куда ее можно применить, а главное — каким образом.

— Все от хранителя зависит, — туманно заметил он, пока выводил меня обратно на край полянки, присовокупив к этому вовсе загадочную фразу: — Не леть тут наказание[33].

Так и хотелось спросить: «Мужик, а ты сам-то хоть понял, что сказал?» Но я вместо этого задал иной вопрос.

— А зачем вам все это? — не удержался я от любопытства. — Опасно ведь. Если епископ или кто-нибудь еще узнает, беды не миновать.

— Это же пращуров вера, — пожал плечами Световид. — Как же можно от них отрекаться? Да и чище у нас, нежели в церквях…

— А почему тогда вы ни разу не пытались поспорить с христианами, чтоб прилюдно доказать народу…

— Ныне поздно, да и ни к чему. Небось слыхивал, что они про наших богов бормочут? Такую хулу несут — не ведаешь, то ли смеяться над их побасенками, то ли плакать от неразумения людского. Мол, идолам деревянным молимся. А у них доски с ликами, стало быть, живые. Мы тоже можем сказывать про их богов — де, идолища византийские, поганцы жидовские и прочая, но это значит до них опуститься, в грязь перебранки влезть. Негоже так-то. Сами о себе ведаем, что в чистоте живем, — нам и того довольно. Да и что теперь…

— Но ведь прежнего все равно не вернуть, — возразил я. — Тогда зачем?

— Не вернуть, тут ты верно сказал. Но опять повторюсь — от пращуров наша вера, потому и боги эти нам аки отцы и матери, старшие братья и сестры. Пока наша вера в них жива, и они живы. Да ты токмо в имена их вслушайся — один Род чего стоит. Нешто можно от своего рода отречься? Все одно что отчину продать. Ежели князь-братоубийца[34] чужу веру принял, то оно — его дело, но он нам не указ. Да и кого он в реку загнал креститься — токмо слабых, кому все едино. Может, оно и правильно — оная вера как раз слабых и привечает. А сильные духом, кто веру отцов предать не захотели, в леса ушли, к местам заповедным. Мало нас осталось, это да. Зато народец вольный. Из моих сынов и внуков отродясь предателей не будет.

Так, за разговором, мы незаметно дошли до рубежной черты, отделявшей полянку от остального леса, после чего старик слегка приотстал, и когда я в очередной раз повернулся к нему, то сзади никого не было. А потом на меня вновь нашло какое-то загадочное помутнение, словно кто-то невидимый коварно приложился чем-то к моему затылку. Особой боли я не почувствовал — больше походило на прикосновение, нежели на удар, но в себя пришел лишь на опушке леса.

Пару секунд я обалдело мотал головой, затем недоуменно уставился на Светозару, стоящую рядом и цепко державшую меня за руки. Наверное, чтоб не упал.

— А меня изгнали, — жалобно сообщила она.

— И правильно сделали, — пробурчал я, размышляя, чем это старик так здорово отшиб мне память.

— На цельное лето изгнали, — еще жалобнее проныла ведьма. — Сказывали, чтоб я ранее следующего грязника туда ни ногой. — И заревела. В голос.

— А не надо путать славянских богов с сатаной и его служителями, — злорадно заметил я.

Светозара в ответ заревела еще громче. Даже удивительно. Всегда невозмутимая, умеющая хорошо скрывать свои чувства, сейчас она исходила слезами. Неужели эта полянка была для нее таким важным в жизни? Даже жалко стало.

— Да ладно тебе, — попытался успокоить я ее. — Жила ведь сколько лет без всего этого, и ничего.

— Жила-а-а, — протянула она сквозь слезы. — Токмо они еще и силушку мне повелели забыть. Сказывали, негоже люду пакостить — ему и так худо. Теперь я ни порчи, ни сглаза, ни заговора — ничего не могу… — И, не договорив, снова ударилась в рев.

Правильно сказывали, — согласился я. — А как это повелели? Разве можно повелеть забыть?

— Световид все может, — горестно протянула она. — Вон ты сам прошагал же три версты, пока в разум не вошел, и ничего. Он и вперед яко сокол зрит. У любого жизнь на десятки лет видит.

— Надо было мне про себя спросить, — вздохнул я.

— А его проси не проси, все одно не поведает, — угрюмо сообщила она. — Ни к чему тебе — вот и весь ответ. Я уж как близ него извивалась, ан все одно отказал.