Иное мне неведомо - Элиса Леви

что ты ещё выдумала?» Мать настаивала, что она тут ни при чём, и откуда такое могло прийти мне в голову, ведь стоит ей заметить слюни у Норы, как она немедленно бросается их вытирать. Как же мать могла оставить её лежащей на полу? «Но, мама, я ведь нашла её там сегодня утром». «Тогда это твоя вина, Маленькая Лея, потому что ты такая оторва, что даже не замечаешь, когда твоя сестра падает». «Ну как же Нора сама может упасть, мама, если она не способна двигаться и ревёт каждый раз, когда её что-то беспокоит!» «Не знаю, не знаю», – повторяла мать. Я сказала Норе: «Какие странные вещи с тобой происходят, Норочка!» И в этот момент нарисовалась Каталина и, услышав мою фразу, спросила, что стряслось с Норой. «Моя сестра теперь умеет сбрасывать со стола скатерти с ножами, самостоятельно выпадать из своего кресла и бросаться с кровати на пол». «Ой, мамочка, – воскликнула Каталина. – Ой, мамочка, – повторила она, – это похоже на случай у соседа, объявившего, что наступает конец света, потому что его коровы вытворяют странные вещи». Я недоверчиво посмотрела на неё, но Каталина продолжила: «К тому же твоя сестра больше похожа на животное, чем на человека, Лея. Увы, конец света приближается, а меня до сих пор не полюбили так, как мне хотелось бы». «Хватит, Каталина, – заявила я, – лучше скажи, чего тебе тут надо?» «Ничего, просто я одна дома, и мне стало скучно». Я повернулась к сестре: «Нора, ты поступаешь так потому, что мир собрался покончить с собой?» – захотелось мне спросить её. Но я сразу почувствовала, как огонь опять заметался в моих внутренностях и словно загорелся желудок, как бывает всегда, когда мне нужно принять решение, сеньор, не забывайте об этом.

Впрочем, и это ещё не всё, сеньор, нет, что вы, это пока лишь мелочи. А вот самое главное началось потом, когда однажды вечером моя мать кормила Нору ужином, а я в кресле-качалке прилипла к своему мобильнику, переписываясь с Хавьером. Он сообщил мне, что Марко грустит, Марко даже плачет. Должна признаться – именно это мне нравится в Марко: несмотря на схожесть с бравым быком, он умеет плакать, когда ему приходится это делать. Но вовсе не так, как Каталина, у которой из глаз низвергаются водопады. Нет, Марко плачет, не скрывая слёз, в отличие от грубых мужиков нашего посёлка, которые заставили нас поверить, будто они не способны даже прослезиться. Хавьер писал мне, что Марко, вставая с постели, оставляет наволочку и подушку мокрыми от слёз, а также роняет слёзы на еду, которую он готовит. «Не знаю, что мне с ним делать». «С учётом твоей медлительности, Хави, ты, наверное, мало что сумел сделать», – ответила я ему. И вдруг, сеньор, мать громко позвала меня, тревожно крикнув: «Лея, Лея, Лея, скорее беги сюда! Твоя сестра! Твоя сестра!» А я: «В чём дело, в чём дело?» А случилось вот что: Нора, стиснув зубы, прикусила язык, и он высовывался, орошая зубы кровью. Я тут же ущипнула её руку, чтобы она заревела и открыла рот, но тщетно. «Она откусит его, Лея, откусит!» – паниковала мать. А я: «Нора, Нора, взгляни на меня и прекрати это делать». Нора закрыла глаза, и не было никакой возможности, сеньор, разъединить её челюсти. Тогда я птицей полетела к дому Хавьера и выпалила, что моя сестра прикусила язык и что, если мы не разомкнём ей челюсти, она его откусит. И Марко, который казался мне в детстве таким кротким, таким смирным, как заяц, поспешил со мной к нам домой и силой открыл рот Норы. Пока он это делал, я гладила руку сестры, приговаривая: «Осторожно, Марко, поосторожнее». Мы обработали рану на языке, и я сказала матери: «Наверное, это твоя вина, это ты дала ей что-то не то, когда её кормила». А мать в ответ: «Или виновата ты, ведь несчастья случаются, пока ты смотришь в свой телефон». Несколько дней, сеньор, каждая из нас оставалась при своём мнении. После этого случая Нора не открывала рта и не могла есть, поэтому иногда мы впадали в отчаяние, поскольку она отказалась от нескольких ужинов. Мы с Большой Леей расхаживали по дому, теряясь в догадках, что будет с Норой, что случится с Норой, которая не желает есть, ведь, сеньор, в тех странных вещах, которые происходили с Норой, был какой-то умысел, намерение. Она то не принимала пищу, то не хотела глотать воду, которую мы ей давали, и держала её во рту или выпускала губами, образуя струйки, стекавшие по подбородку. Мать в отчаянии требовала: «Глотай, Нора, глотай! Воду пьют, а не выплёвывают», а я запрокидывала Норе голову, чтобы вынудить её сделать глотки. Но мне было страшновато, сеньор, страшно – как бы моя сестра не захлебнулась.

А через несколько недель, сеньор, произошёл случай в ванне, испугавший меня ещё сильнее.

Дело было так. Я наполнила ванну для Норы, поскольку купание расслабляет её, и к тому же когда я однажды попыталась устроить ей душ, сеньор, то сама оказалась более мокрой, чем она. Поэтому я готовлю Норе тёпленькую ванну, чтобы ей было приятно, чтобы ей было хорошо. Осторожно сажаю сестру на край ванны и перекладываю сначала одну её ногу, потом другую, а затем медленно отклоняю тело назад, и она почти опирается головой о кран, но при этом, сеньор, я слежу, чтобы она не ушиблась. Нору я оставляю в ванне на пять минут, иногда чуть дольше. А потом мою, намыливаю тело и говорю ей приятные слова, чтобы она считала себя красивой. Какой у тебя животик, Нора, какой животик, а какая нежная кожа, какие веснушки на ногах, какое красивое личико, и всё такое прочее, сеньор. Затем наступает момент, когда я её слегка окунаю, чтобы вода закрыла и лицо, но всего на несколько секунд, и вытаскиваю до того, разумеется, как она случайно попытается вдохнуть под водой и может захлебнуться. Ну а в тот день, когда я принялась вытаскивать её из ванны после купания, неожиданно не смогла, никак не смогла, ибо Нора так напрягла своё тело, что оно стало похоже на тяжёлую глыбу, накрепко приросшую к морскому дну, сеньор. Или на валуны в реке, которые невозможно сдвинуть с места, поскольку их засосало дно. Случилось так, что и мою сестру будто присосало к ванне, а я никак, даже изо всех сил, не могла вытащить её голову из воды, не могла, не могла. И даже