Сильные - Генри Лайон Олди

для своих юнцов. Знаки многое говорят мастеру Кытаю. В остальных случаях кузнец чаще лажает. Я не знал этого слова – «лажает» – но нутром почуял его смысл. Слышишь, брат мой? Ты не убил меня после Кузни, во время испытания. Ты остановился на пороге убийства. Молодец, похвалил ты меня. Быстро, мол, вооружился. И вспомнил, кривясь, что тебя Ала Дяргыстай чуть не пришиб, пока ты вооружался. Это не я молодец, Мюльдюн, это ты молодец. И Ала Дяргыстай молодец. Чуть не пришиб, а чуть не считается…

Ну что, толковый? Что, братишка?! Давай, мири Юрюна Уолана с родителями! Врежь мне как следует! Навали курган оскорблений! Почему ты молчишь?!

Он хмурился, внимательно глядя на мертвецов.

– Мелкота, – повторил Мюльдюн.

И добавил чужим, очень знакомым тоном:

– Слабаки.

Отвернувшись, он зашагал к юртам. Быстро-быстро, как если бы за Мюльдюном гнался призрак несостоявшегося разговора. Дергал за плечо, требовал: «Вернись! Заставь! Добейся своего!» Полы кафтана развевал ветер, шапку Мюльдюн придерживал рукой. Я наскоро осмотрел себя. Вся одежда была целехонькой. Ни шовчика не разошлось, честное слово! Раньше, случалось, после слишком быстрого расширения я мог остаться без штанов – и смущался этого, словно в постель напрудил! Сейчас же я был уверен, что никогда больше одежда не порвется на Юрюне-боотуре, став частью меня, как кожа или волосы. Вот спроси́те: откуда такая уверенность? Спроси́те! И я не отвечу, потому что не знаю. А откуда вы знаете, что не проснетесь в луже мочи́?

– Юрюн!

– Что?

Ко мне бежали приятели. Гурьбой, сбившись в кучу, будто табунок молодняка, вспугнутый волками. Алатан-улатан, как они глядели на меня! Во все глаза, не моргая.

– Вот, – Кустур протянул мне лук. – Забирай.

– Подарок, – напомнил я. – Не отдарок.

– Боюсь, – признался Кустур.

– Чего?

– Ну, подарил, а вдруг передумаешь? Придешь забирать…

– Я?!

– Ага, ты. Ты придешь, тут мне и конец.

– И я боюсь, – кивнул Вилюй. Губы его дрожали. – Ты меня по плечу больше не хлопай, ладно? Ты меня нигде больше не хлопай.

Песня восьмая

О, горе, о горе мне!

Огонь моей жизни угас…

О, где ты теперь,

Нюргун Боотур,

Могучий, старший мой брат?

Морозный мой темный путь

Грозной поступью протопчи,

По холодным моим следам проскачи,

По горячим моим следам примчись.

«Нюргун Боотур Стремительный»

1. Свистулька

Розовое стало красным. Ну, брусничным. Сиреневое – темно-лиловым. Это я о небе, если что. Сопки отражались в озере, двоились, вытягивались в линию, смыкаясь подножьями, и берег походил на дол меча: обоюдоострого, щербатого, с зазубринами вершин. Не знаю, кто дерется таким мечом. Или не дерется? Ущелья прорубывает, а? Озеро впитывало в себя все цвета: брусничный, темно-лиловый, белый, зеленый, рябенький, черный. Растворяло, размывало, превращало в обман зрения. Шуршание травы было подобно смеху. Тихий, обидный, смех несся отовсюду. Над водной гладью парил белый стерх[39], высматривая рыбу, лягушек, а может, намереваясь полакомиться молодыми ростками осоки. Он качался на потоках воздуха, словно насмешка трав служила для него чудесной опорой, но вот стерх лег на правое крыло и умчался прочь.

Я сидел выше по склону. Ветер раскачивал лиственницы, редкие и высоченные. Орали птицы: наверное, рассказывали мне, какой кромешный ужас недавно согнал их с веток. Недавно? Давно. Вечер на дворе, а я сижу здесь, боотур боотуром, вместо того, чтобы встать и пойти домой.

Не хочу домой.

Еще чуть-чуть, хорошо?

Я мало что помнил. Да, стрелял, рубил, лупил. В памяти осталось удовольствие: чистое, яркое, без подробностей. Так, должно быть, радуется младенец: напился материнского молока, заснул в тепле – без мыслей, рассуждений, сравнений. Неподалеку пасся Мотылек. Трава шуршала, посмеивалась, а Мотылек доблестно сражался с этим смехом, пожирая его. Время от времени он вскидывал голову, тряс гривой и косился на меня. Седло, узда, стремена – все исчезло, как не бывало. Я нисколечко не сомневался, что сбруя вернется, едва мне придет на ум прокатиться. Зря, что ли, конь мучился в Кузне? Нет, облако хуже: Мотылек живой, теплый, Мотылек фыркает…

Не повезло Мюльдюну с облаком.

– Фиу-фиу! Фьють-фьють-фьють!

Я дул олененку в губы, вытянутые трубочкой, а свист несся из-под куцего оленьего хвоста. Адьярай Уот знал толк в шутках. Хорошо еще, что не наоборот. Свистульки у нас в улусе делали из глины, обжигая ее в очаге; редко – из березовых чурбачков. Из тварей, которые прикидываются дощатыми арангасами, свистулек не делали. У нас и тварей-то таких не водилось! А если бы и водились, вряд ли они дали бы пустить себя на свистульки.

– Фью-фью-фью! И-и-и!

– Я назову тебя Кэй-Тугут[40], – сказал я олененку. – Нравится?

– Фриу! – согласилась свистулька. – Фря!

– Вот и мне нравится.

– Кэр-буу!

– Что?

– А-а, буйа-буйа-буйакам!

– Ты чего? Так не свистят!

– Кэр-буу!

Сгоряча я не сразу сообразил, что так не свистят по разным причинам. Во-первых, «кэр-буу» ничуть не похоже на свист. Во-вторых, свистун должен дуть в дырочку между оленьими губами, а не разговаривать со свистулькой, судорожно зажав ее в кулаке. А в-третьих и в-главных…

– Буо-буо! – булькнул олененок. – Ты пугайся, мне нравится!

– Уот?

– А-а, буйа-буйа-буйакам!

– Уот, ты?!

– Ну!

– Ты где?

– Здесь!

– Здесь? – я завертел головой. – Здесь – это где?!

– У моря.

– Какого еще моря?

– Муус-Кудулу[41]! Живу я здесь…

Ф-фух, отпустило! Только Уота мне здесь не хватало. Я живо представил, как мы приходим в улус, как Уот скачет к нашему дому верхом на арангасе, как садится с папой кумыс пить, и мне наливает, наливает… Кумыс не пить – хозяина не уважать, гостей не уважать, семью позорить! Ладно, я всё равно – позор семьи. Но лучше, когда Уот – у моря, а я – возле озера…

Но ведь каков! Я и не подозревал, что за олененка он мне подсунул.

– Сестра! – хрипнул коварный зверь Кэй-Тугут. Кажется, Уот хохотнул, а может, потроха свистульки не справились с басом адьярая. – Удаганка! Умная…

Я благоразумно помалкивал. Сестра? Уот говорил, что у него есть сестра, Девка-Визгунья. Хорошо, она не только визгунья, но и удаганка. Бьет в бубен, камлает, духов гоняет. И что, мне теперь по новой выслушивать, как Уот семью любит? У меня своя сестра есть, и кстати, тоже удаганка. Я же не свищу ему об этом?!

– Мне пора, – рискнул я. – Домой.

– Сестра!

– Я пойду, а?

– Брат!

– Что – брат?

– Моя сестра! Она знает, где твой брат!

– Я сам знаю, где мой брат. Мюльдюн был со мной на поле, а потом…

– Какой Мюльдюн? – олененок свистнул с презрением. – Нюргун! Забыл? Буо-буо, пустая башка! Нюргун, самый лучший! Я сестру за волосы: где, спрашиваю? Где?! Дергаю, а она знает! Она точно знает! А я дергаю! Тьфу на твоего Мюльдюна! А-а, буйа-дайа-дайакам!

Мне стало холодно. Очень, очень холодно. Все озеро, сколько его там есть, выплеснулось мне в утробу. Когда шайка верхних адьяраев скакала к улусу, мне было жарко. А сейчас, поди ж ты – замерз. Так на лютом зимнем морозе замерзают балбахи – плиты коровьего навоза, которые собрались вывезти на свалку. Уот, его сестра, схваченная за волосы – ответ пришел оттуда, откуда не ждали.

– Где он? Где Нюргун?

Я кричал на олененка. Сжимал в кулаке: крепче, еще крепче. Тряс, как лиса трясет пойманного зайца. Наверное, я бы укусил свистульку, если бы Кэй-Тугут вдруг замолчал. Швырнул бы на землю, растоптал ногами. Боотур телом, дитя умом, я не задумался ни на миг – с чего бы это Уот Усутаакы, исполин-адьярай из Нижнего мира, решил помочь Юрюну Уолану в поисках загадочного брата. Подозрения чужды детям и простакам, а я был и тем, и другим. Помощь я принимал, как нечто само собой разумеющееся. Я же не знал, насколько редко встречается она в Осьмикрайней – бескорыстная помощь!

– Где?!

Все сошлось воедино: ссора, бой, ужас в глазах сверстников. Сейчас я бы ринулся в Елю-Чёркёчёх вниз головой, трехгранной пикой пробивая облака и землю. Тем удивительней прозвучало:

– Арт-татай! Да у вас же, на небесах!

– Каких небесах?

– Западных! Желтых!

– Восьмых, что ли?

Олененок защелкал странным образом. Сломался?

– Эй! Уот! Что ты делаешь?

– Пальцы загибаю!

– Зачем?

– Считаю! Первые, третьи…

– Ну! Посчитал?

– Да! Это какие-то небеса! Западные, понял?

– Понял!

– Желтые!

– Да понял я! Разберусь!

– Желтые! Нижний край! А с изнанки – белые!

– Слоисто-белые?

– Ага!

– Точно, восьмые!

– Ты там был?

– Сестра рассказывала!

– Младшая?!

– Старшая! Не у одного тебя сёстры есть!

– Моя лучше!

– Про небеса давай! Там яма?

– Яма?

– Ну да! Яма для пленников?

– Нет, яма у меня. Глубоченная! Там гора!

– Высокая?

– Железная!

Со стороны наши вопли могли показаться разговором двух