Факелоносцы - Розмэри Сатклифф

— Государь, я не могу их удержать.

— Все ясно. — Амбросий медленно и очень аккуратно свернул карту. Она больше не понадобится. Ни о какой войне на территории саксов в этом году даже думать нечего. — Я это предвидел. И как же они объясняют свой уход из-под моих знамен?

Паскент нервно махнул рукой:

— У них много объяснений. Одни говорят, что Вортигерн, мой отец, — их законный вождь, а я только младший сын. Те, что родом из Кимру, говорят, что саксы никогда не доберутся до Центральных Кимру, а до остальной Британии им дела нет. Говорят также, что государь мой Амбросий забыл свой народ ради римского меча и что им надоело жить по сигналу римских боевых труб и бросать свои поля в то время, когда надо собирать урожай. И это приходится делать женщинам. — Он умолк и уставился на стол, потом снова поднял глаза. — А еще говорят — не все, правда, некоторые, — будто раб, который принес смерть моему брату, сказал, что рукавицу прислал Амбросий и… люди верят.

Лицо Амбросия стало ледяным.

— Но почему, ради чего правитель Амбросий должен был желать смерти своему самому главному союзнику?

Руки Паскента, лежащие на столе, судорожно сжались, а лицо исказилось от стыда и боли.

— Потому что Гвитолин, родич моего отца, внушил им, что Амбросий, мой государь, завидовал Вортимеру и опасался, что тот может забрать себе слишком большую власть.

Наступило долгое молчание, тяжелое и гнетущее. За столом никто не шевельнулся. Затем Амбросий заговорил спокойным, непривычно безликим голосом, ровным, как поверхность клинка.

— Проси всех вождей, которые еще здесь, завтра в середине дня встретиться со мной в форуме, — сказал он.

— Это все равно ничего не изменит, — простонал Паскент.

— Я это хорошо понимаю. Что бы я им ни говорил, они все равно уйдут. Но они не покинут мои знамена и знамена Британии, не сказав мне прямо в лицо, почему они уходят. — Он на мгновение замолк, по-прежнему не отводя взгляда с изможденного лица Паскента. — А ты как? Тоже уходишь со своими? — спросил он.

— Я человек Амбросия с того самого дня, как мы дали клятву, я и мои братья. — Паскент не спускал с Амбросия по-собачьи преданных глаз. — И мне стыдно за мой народ, так стыдно, что и жить не хочу. Но если ты мне скажешь — живи, то я буду служить тебе верой и правдой, если же потребуешь расплаты, я выйду отсюда и сегодня вечером брошусь на мой меч. Но что бы ни было, я твой человек, государь Амбросий.

Все это похоже было на истерику, но Аквила знал, что это не так и что Паскент говорил искренне и бесхитростно. Паскент испытывал такой жгучий стыд за поведение своих соплеменников, что готов был расплатиться за все своей собственной жизнью, если бы знал, что смерть его хоть немного примирит Амбросия с предательством союзников.

Амбросий смотрел на него по-прежнему молча, и вдруг его застывшее бледное лицо стало постепенно оттаивать.

— Не тебе надо стыдиться, сородич. Нет, нет, живой ты мне куда нужнее, чем мертвый.

16

Белый боярышник и желтый ирис

«Я человек Амбросия с того дня, как мы дали клятву. Я и мои братья».

Эти слова звучали в ушах Аквилы, когда он на следующий день в полдень возвращался из базилики, — слова, сказанные не в отчаянии, как накануне, а с гордым вызовом только что во дворе форума в неярком весеннем свете дня. Недавняя сцена отчетливо, как живая, стояла перед глазами: Амбросий на невысоких ступенях лестницы перед дверью базилики, на лице его маска презрения; Амбросий в императорском пурпуре, в который он редко облачался, — ниспадающие складки плаща горят на солнце так неистово, будто ткань впитала в себя все краски вокруг. Одинокая фигура — он не разрешил никому из своих приближенных пойти с ним, и они наблюдали за происходящим, стоя неподалеку в тени колоннады. А внизу на траве, все еще жухлой, желто-коричневой после зимы, собрались предводители и вожди кельтской стороны и впереди всех Гвитолин с фанатичным блеском в горящих торжеством синих глазах, Гвитолин, присвоивший себе право говорить за остальных.

Все закончилось очень быстро: и переговоры, и крики, и угрожающе сжатые кулаки, и стыд, который, казалось, волнами поднимался и ходил вокруг величественной, облаченной в пурпур фигуры, спокойно стоящей на ступенях портика.

И вот когда уже все завершилось, Паскент отделился от своих соплеменников и, повернувшись к ним лицом у подножия лестницы, гневно крикнул:

— Вы послушались Гвитолина, предателя, а меня не пожелали слушать! Вы нарушили клятву. Ну что ж, шелудивые псы, теперь бегите к своим навозным кучам. Но я с вами не побегу! Я человек Амбросия с того самого дня, как мы дали клятву, — я и мои братья! — Он поднялся по ступеням и, опустившись на колени у ног Амбросия с горделивой покорностью верного пса, вложил руки в его ладони.

А позднее Крадок, тесть Аквилы, который пять дней назад явился на сбор, поджидал его в проходе под аркой. Они так внезапно столкнулись в темноте, что Аквила от неожиданности схватился за кинжал, но Крадок остановил его:

— Не так рьяно, парень. Я Крадок, а не грабитель. Я жду тебя.

— Зачем? — жестко спросил Аквила.

— Только чтобы сказать тебе, я не забыл, как в Абере ты отвел удар, предназначенный мне. — На лице Крадока резче обозначились морщины, и глаза смотрели скорбно. — Поэтому, перед тем как покинуть Венту, я не пойду к Нэсс и не стану ее уговаривать вернуться в родные края.

Аквила смотрел на него с холодеющим сердцем.

— Нэсс сама должна решить, уйти ей или остаться, — сказал он, медленно растягивая слова, затем повернулся и пошел прочь.

Шагая к дому, он слышал гул растревоженного города. Он хорошо понимал всю глубину случившейся трагедии, понимал, что она повлияет на дальнейшую судьбу Британии. Но в настоящий момент случившееся казалось ему лишь мрачным фоном для собственных его бед.

После потери Флавии он считал, что больше ему терять нечего, что бы с ним ни произошло. Это создавало ощущение безопасности, было своего рода панцирем, за которым он прятался, боясь оказаться безоружным. Но сейчас ему снова было что терять, а все складывалось так, что скорее всего потеря неизбежна. Он хорошо помнил тот момент, когда мог удержать Нэсс против ее воли, если бы понадобилось, а потом ночью опасаться удара ножа. Но по иронии судьбы это было время, когда он не нуждался в ней. И вот все переменилось, хотя он это осознал только сейчас. Теперь ему не хотелось расставаться с Нэсс, но именно теперь он не мог удерживать ее против воли.

Дойдя до большой виллы, примыкавшей к старому Дворцу правителя, где помимо Аквилы жили Эуген и еще три командира с семьями, он прошел мимо дремлющего в дверях привратника в атрий. Эта комната в самом центре дома была общей для всех, но сегодня она пустовала: ни женщин, вечно щебечущих возле самых дверей, ни детей, ни собак, готовых в любой момент затеять возню на выщербленном мозаичном полу, — никого. Пока он шел через атрий к двери, выходящей на колоннаду и залитый солнцем двор, он заметил, что у Ганимеда, в мозаике на полу, недостает еще одного кубика. С этими кубиками очень любили играть дети. Очевидно, когда-то этот дворец отличался изысканным декором. Он и до сих пор еще не утратил былой изысканности, но теперь уже с печальными следами упадка, которых до сегодняшнего дня Аквила почти не замечал, свыкнувшись с домом за два года. Зимой невозможно привести в порядок обвалившуюся штукатурку и крошащуюся каменную кладку, а летом — саксы. Стены внизу поросли травой, а основания колонн покрылись зеленым мхом. Каменный бассейн посреди мощеного дворика высох, и на дне его с остатками ила валялось несколько съежившихся прошлогодних листьев и голубиное перо, и дельфин на краю бассейна больше не пускал водяных струй из пасти, так как водосток давно уже не был таким, как в прежние времена. Несколько дней назад Нэсс поднесла на руках к дельфину Пескарика — он все еще был Пескарик, а его полное имя придерживали для особо торжественных случаев или же для случаев, когда с ним случался конфуз, — поднесла для того, чтобы он погладил это существо с разинутой пастью, и сказала при этом: «Смотри, такой же, как у твоего отца на плече». И Аквилу, который, сидя у колоннады, начищал свою амуницию и одновременно наблюдал за ними, неожиданно охватило чувство безотчетной радости, и он даже не дал себе труда подумать почему.

Он пересек дворик и через колоннаду на другой стороне направился в комнаты, отведенные для них с Нэсс. Войдя в их внутренний дворик, он сразу увидел ее — она сидела на солнце у маленькой потайной двери, выходящей во двор Дворца правителя. Тернослив, росший неподалеку, набухал почками, и тени от его ветвей ходили ходуном по старой, залитой солнцем стене, покрывая ее пестрыми пятнами, а заодно лицо и платье Нэсс. Но больше ничего не двигалось. Веретено и прялка лежали рядом на каменной скамье, где она оставила их, а сама она сидела, обхватив руками колени. На траве у ее ног спали Флавиан и щенок. Шкура щенка, вся в черно-янтарных полосах, поблескивала на солнце, а мальчик, в некогда ярко-синей тунике, успевшей поблекнуть от бесконечных стирок, спал, положив голову на щенячий бок. На них, вот так вместе, одно удовольствие смотреть, подумал Аквила. Но Нэсс на них не смотрела. Она сидела неподвижно, глядя прямо перед собой.